Жизнь раскулаченного

Сергей Никитин родился и жил в большой семье в Новосибирской области. В годы коллективизации его семью раскулачили и сослали в Чаинский район. Сергей вспоминает, как удалось бежать из ссылки, каким трудным и голодным были его детство и юность. Как приходилось скрываться, жить у родственников и даже фиктивно жениться, чтобы спасти одну девушку от комендатуры. Воспоминания Сергея Никитина публикуются в рамках проекта «ХХ век. Очевидцы».

Сергей Никитин. 1944 год. Колпашевское педучилище
Сергей Никитин. 1944 год. Колпашевское педучилище
Фото: nkvd.tomsk.ru

Дед мой, Михаил Ипатович Никитин, приехал в Томскую губернию в 1905 году из Белоруссии (Могилевская губерния, Климовичский уезд Балахонской волости, деревня Малеевка.) Семья огромная, а сын один. Ведь только на мужчин давали землю. В Белоруссии не хватало своего хлеба до Рождества. Вольные земли Сибири за усердный труд оплатили. Прадед пас в деревне скот, жил не богато, не бедно. Зато его сын развернулся. Закончил он всего, а вернее, и не закончил, 1 класс приходской школы. Били линейкой и другими предметами его за шалости. Ставили на ноги, на колени, на горох. Не помогло. Тянуло к крестьянству. А земли-то было мало. Осенью, когда у пана шла уборка с полей, ходил и он помогать. Учета у пана такого не было, как сейчас. День отработал – получи ужин и 10 копеек.


В Сибири уже были деньги на лошадь, потом купили еще воронка, резвого мерина, удалого в работе, безмерной силы. Его и я уже помню. Хоть какой воз, хоть какой груз, а обогнать его не мог никто. Удали был безмерной. Возили на дом окладники (срубы– ред.) метров 10 из лиственницы. А ведь это тяжелое дерево. Только воронок мог сдернуть сани с места, а тогда и пристяжные подхватывали.


И вот отец посеял полосу, убрал, поехал в город, купил сенокосилку. А это для деревни чудо было. Скосит свой покос, уберет хлеб, поможет соседям. А те отработают ему. И так стали выбиваться из нужды. Научился отец катать валенки. Целую зиму, после уборочной, зарабатывает. Зажили хорошо. Хлеб, мясо, молоко, сало – все было. Водку не покупали, а гнали бочонками самогон.


Жили хорошо: были и радости, и горести. Помню, подрались как-то Лаврентевы (это родственники по отцу) с Волошиными (тоже какими-то родственниками). Принял участие в этой баталии и дед Игнат. Так «угостили» Волошина, что поломали ребра, нанесли страшные ранения. Но раньше не судились. Все мирно обошлось. Шел мне уже восьмой год. Осенью пошел в первый класс Анчешенской начальной школы. Не знаю, то ли требования были малы, а может, усердие было, так что за зиму я закончить должен был два класса.

Родители Сергея Никитина
Родители Сергея Никитина
Фото: nkvd.tomsk.ru

Растаял снег, наступил май. В селе начали коллективизацию. Дед Михаил Ипатович был набожным человеком. «Это черту душу запродать», — говорил он по поводу коллективизации. И тут же доставал божественную книгу, вычитывал из нее, что скоро будут ставить печать на чело. Я думал, что это у русской печи чело, на него и будут ставить печать. Я и не закончил школы, как нас начали «раскулачивать». Чтобы мы, ребята, не испытывали горе дома, частенько меня отправляли к  родственникам. Но уже в мае погрузили всю нашу семью на телеги. Мы захватили с собой кое-какие пожитки, а пожиток-то было кот наплакал. Трусов и маек не было, штаны и подштанники, самотканые рубахи изо льна, пальто, короче говоря.

Повезли нас к берегу реки Обь где-то в районе Яшкина. Собрали из разных уголков кулаков, погрузили на открытые баржи, прицепили к буксирам на длинных тросах и повезли вниз по реке. Здесь скопище людей и ели, и пили воду, черпая ее с борта, оправлялись, спали. И прятались от дождя, на счастье весной они нечастые. Наконец, довезли нас до Баранакова, что в 25 км от Колпашева, решили высадить на берег. Отыскали в реке остров необитаемый, подчалили баржи, выгрузили. У кого были холсты, готовили палатки. Такую палатку сделали и мы. Сначала мы были без отца, он убежал в Новосибирск. А мать, дед, бабка, я, Мария, Поля и младшая пятилетняя сестренка, которую ласкательно звали Тюнька, выгрузились. Вскоре не вытерпел, догнал нас и отец. Семья огромная, восемь человек. Как зайцы, жили на этом безымянном островке, а народу много. Негде было даже оправиться.

Сырая земля, холодные ночи, кругом разлив воды дали о себе знать. Настенька – Тюнька умерла, схоронили мы ее там, оплакали как могли. Все надежды у взрослых были устремлены к Богу. Варили из муки, помню, затируху, а больше ведь ничего не было. Нам, детям, отдавали большую долю. А мы-то, глупцы, и не соображали, что родители недоедают.


Наконец-то подогнали небольшие баржи, начали погрузку по районам. Мы назывались «вассинцами», другие – «ребрихинцами», третьи – по месту своего жительства. Вскоре буксир зашел в узкую речушку, где вода цвета чая. Что-то ужасное веяло от такой реки. Ветки порой скрежетали о баржу, когда заносило на поворотах. Позднее я узнал, что это была река Чая. И так везли по Парбигу до Черемхова. Здесь снова нашли полуостров, отгороженный рекой и озерком, высадили всех, снова начали строить палатки. Время шло к лету, стало теплей и ночью, но появились комары. Тучами носились над озером и этим полуостровом. Как будто за все время голода они решили напитаться от нас. Задымили костры, которые не тухли в течение всех ночей.


Пугала неизвестность, жуткими были и условия. Чтобы мы не передохли, давали паек в виде муки, рыбы, сахара и крупы. Печь, варить приходилось на кострах. Некоторые уже сумели в земле сделать печи. Норма была 200 грамм иждивенцу, 300 или 400 граммов детям. Туго приходилось. Запасы домашних продуктов у всех иссякли, перешли на паек. Спустя месяц нас расселили по поселкам. Пробираясь между пней и коряг, мы должны были поселиться в Озерном, который назывался Киселевкой, Черемхово – Кузнецовкой. Там жили местные жители, они переселились из Вятской губернии еще до революции. Пробрались по рекам, они заняли удобное место, разработали участочки для посевов, держали коров, овец, рыбачили, охотились, собирали кедровый орех.


Как только прибыли в Озерный, отец решил построить избушку. Лесу кругом было много. Видимо, прошел пожар, кедрач засох. Он и стал строительным материалом. Вскоре выросла та избушка, которая у деда Ипата была пимокатной, но только она была без крыши. Помню, начинается дождик, негде спрятаться, течет с крыши. Пробовали дерном покрыть, не помогало, берестой, но находились отверстия, и много, в которые как из ведра лила вода.


Дело шло к августу. Поспевать стали шишки. Пойдет отец с топором, срубит кедр, принесет шишек, а мы их варим, печем. Было не так голодно. А у озера около нас густо рос подорожник. Рвали его, мелко крошили, варили, а заправляли мукой. Вкусно было! Как-то ребята говорят, что у местного жителя был посеян клевер. Будто головки клевера можно добавлять в хлеб, есть можно, сытный. Ходил и я за этим клевером.


Взрослых начали заставлять работать: корчевать лес, разрабатывать поляны. Увеличили им и паек. У рабочих он был свой. Вскоре привезли откуда-то лошадей. Но голод, как говорят, не тетка. Стали убивать этих лошадей самовольно такие, как и мы. Зарезал и дед с отцом лошадь, заготовили мяса, наварили, наелись до отвала. Начался понос. Но вся эта затея кончилась тем, что на нас составили протокол и обыскали. А отца посадили в тюрьму. Потом отобрали нас, несколько семей из Озерного и Черемхова, и решили сослать еще дальше, в Александрово – Вахово, где теперь добывают нефть. Со слезами, с плачем снова погрузили свой скарб на подводы, сели дед с бабкой и мы, ребятишки, мать, а отец сидел в Черемхове-Кузнецовке в амбаре-тюрьме. Тронулись, поехали. Двигались медленно. Целый день двигались. Вот и речка Бакчар, где теперешний Усть-Бакчар. Моста не было, переезжали на пароме. Вдруг весть – уезжайте по домам. Что это? Непонятно. Оказывается, кулаки подняли восстание. Коменданты, которые ведали и распоряжались нами, разбежались, других захватили и убили. Снова повезли нас в Черемхово, а уже оттуда самовольно мы возвратились в свою хату.


На той стороне реки Парбиг был детдом, там проходила дорога – тракт. Видимо, уже подвезли войска усмирять неспокойных. Вот я тогда услыхал оружейную и пулеметную стрельбу. Жителей в Озерном было очень много, но жили кто в бараках из земли и досок, кто еще в палатках, редко кто в рубленых избах. Объявились и вожаки восстания. Кто главные, я не знаю. Но в поселке были, помню, Заверткин Филипп, на лошади объезжал палатки и угрозами выгонял мужиков на восстание. Ведь мужик есть мужик. Хоть как его души, а он держится за семью, за свою хату, неохотно идет на пулеметы и оружейные выстрелы. Ходил и Игнат Михайлович с другими мужиками. Но отошли они от своего села лишь на 15 км, приобрели у местных жителей по ружью, выпили по ведру молока, разочаровались в вожаках, которые были из Томска, видимо, троцкисты да бухаринцы. Они поняли, что восстание не поднять, скрылись. Мужики домой разбрелись по своим палаткам. Были и стычки. Это скорей расстрел восставших. Так, в Бундюре, я не видел, а говорили, в районе красной школы расстреляли десяток.

Участники Парбигского восстания в Томской тюрьме
Участники Парбигского восстания в Томской тюрьме
Фото: nkvd.tomsk.ru

Вот и осень наступила. К нам приехал Лаврентьев Василий, наш родственник. Он решил, что мы можем частями убежать из ссылки. Так и сделали. Ночью я, Мария, отец двинулись к Парбигу, сели на плот, переехали на ту сторону. Дорога была только там. А через Ярки не ходили, был густой  непроходимый лес без единой тропинки. За ночь дошли до Синярки, что под Варгатером. Днем начался дождик, идти по дороге нельзя, остановят и вернут, надо было идти в обход. Кружили вокруг Таскино почти целый день, пошли по полевой дороге в страхе наткнуться на посты. А дождь лил мелкий, противный. Вышли снова на варгатерскую дорогу. Чтобы не налететь на комендатурских работников, решили нанять ехавшего на телеге мужика. Посадил он нас и по Варгатеру быстро промчал. Сверкали в окнах огни. Вот мы минули страшное место. За селом сумерки уже так сгустились, что нельзя разобрать и дороги. Рядом стояла скирда соломы, в которую мы все зарылись. Как только голова моя коснулась соломы, я словно поплыл.


За целый день блуждания я так устал, что болели ноги. Отоспаться бы, да некогда. Еще может только перевалило за полночь, а отец и Васька меня стали будить. На улице прохлада, болят ноги, хочется спать. Меня решили тащить под руки, а я реву от обиды. Наш путь лежал до Коломино, а там надо сесть на пароход. Добирались пешком, кое-где нанимали для меня подводу. Вот и широкое раздолье реки. Купили билеты до Томска. Там пересадка на другой пароход. Теперь решили для меня не покупать билета. Я не знал этого. В Новосибирске пошла проверка билетов. Стоят два дяди-грузчика, поставили меня за борт трапа. Дальше на лошадях от Новосибирска возвращались в свои родные места. Но там-то никто нас не ждал. Хуже того, пришлось с отцом ночевать в бане, так как боялись, что узнают об отце. Потом отец поцеловал меня и ушел куда-то, оставив меня на попечение далеких родственников.


С голодухи я так плотно наелся, что ночью расстроился желудок, а в темноте не мог быстро найти выхода из квартиры. А когда с трудом выбрался на улицу, то штаны были загажены. Я испытывал стыд, а чтобы избавиться от этого, решил зайти под крыльцо, а оно было высокое, обшитое тесом, снять штаны и бросить. Правда, много позже было все это раскрыто, так как у меня были только верхние шаровары. Никому здесь, конечно, не нужен был лишний рот, а хуже того, опасный человек. В шести километрах жила сестра отца тетка Авдотья. Муж у нее умер, остались трое ребят. Потом еще вышла замуж. Не хватало хлеба, поэтому от картофеля шелуху сушили, варили, толкли и добавляли в хлеб, который был так водянист и не пропекался, что есть его можно только от великого голода.


Зима шла своим чередом. Все дети ходили в школу, но я сидел и скучал дома. Такого не принимали, да и никто не старался отправить в школу. И вот я осмелел и пошел в третий класс. Но знаний явно не хватало, чтобы с середины года, да еще в третий класс. Получал я, конечно, плохие оценки. Но тут приехал брат моей мамы дядя Петр. Приехал он на дровнях без розвальней, безо всякой подстилки. «Поедем ко мне», — предложил дядя. Мне было все равно: ехать или не ехать. Неизвестность манила. И вот двинулись в путь. Было и холодно, и далеко, километров 20 в Медведеровку. Я не подозревал, что дядя сумасшедший. Случилось так, что здоровый когда-то и хозяйственный, он стал душевнобольным, во время приступов кричал, выбивал окна. Его связывали, пока не кончится приступ. Здесь я приобрел  вшей и в голове, и в белье. Баню не топили, не мылись. Так я прокоротал зиму, хотя не всю.


Решили меня отправить к тетке Насте, сестре матери. Это род Степановых. Там я провел лето. Другом моим был двоюродный брат-одногодок Сергей. Была у нас хорошая собачка по кличке Жучка. С ней мы отправлялись ранней весной за хомяками, раскапывали, ловили их, обдирали. Сдавали шкурки, получив копейки. Кончились кроты, мы принялись ловить кошек, собак. Летом пробирались к соседке в огород, воровали морковь. Забирались и в другие огороды. Раз как-то попались, убежали. Я долго боялся являться домой. Какая-то робость одолела.  А вот Сергей был бесстрашным.


По утрам садились за стол всей семьей. Тетка наливала огромную миску каши просяной. Вот тут начиналось соревнование. Семья была огромной: дядька Левон, Порфиль, Петрокл, Сергей, Марья, тетка и я – семь человек. Старший сын Федор уже жил отдельно. Его жена Агашка родила уже двоих ребят. Водиться с ними некому. Вот и решили определить в няньки меня. Жил Федор на задах за огородом. Тропинкой я уходил к ним. Там я прожил целый год. Знаком был и с ребятами из этого поселка Ивановки. С Сергеем играли с ними и в карты на деньги, проигрывали те копейки, которые удавалось выручить от шкурок.


Дом дяди стоял на высоком берегу маленькой речушки Ивановки. По берегам этой речушки росли кусты калины. Мы выбирали хорошие побеги, срезали себе на «коней». В свободное время, а это было вечерами и редко днем, Левон брал в руки двухрядную русскую гармонь. И она становилась чем-то живым в его руках. Играл он изумительно. Играли и Петрок, и Порфиль. Учились играть друг у друга. В летние вечера собиралось в поселке много молодежи, танцевали, пели песни, ходили по улицам парочками, играли в игры.

Старшая сестра Сергея Никитина
Старшая сестра Сергея Никитина
Фото: nkvd.tomsk.ru

Был в деревне один пожилой мужчина, активист, помогавший приезжавшим из района уполномоченным. Колхоза в Ивановке еще не было, никак не хотели организовывать его мужики. И вот нашли однажды летом этого активиста убитым. Кто убил, так и не узнали. Ходили слухи, что это сделали мои старшие двоюродные братья. Так это было или иначе, сказать сейчас трудно. А только старший брат Левон полюбил дочку этого активиста. Была она уже замужем, да куда-то делся ее муж. А раньше считалось позором, если парень любит женщину. Создали такую атмосферу и вокруг Левона. Посоветовали ему жениться на девушке из соседнего села Мосты. Сватать за него было легко. Сам он был статный, красивый, игрок на гармони отличный. А в другое село явись новый человек, да еще с хорошей внешностью и гармонист – репутация обеспечена. Отгуляли свадьбу, стали жить молодые. Прошла неделя, другая. Не стал муж вместе спать с женой. Оставит ее в амбаре, а сам к женщине, которую любил. Пожила, пожила невеста да так и уехала снова к своим родителям. А Левон остался жить дома, а душа принадлежала этой женщине.


Ивановка была новым поселением, а вокруг нее были хутора, на которых жили по одному крестьяне. Жили они богато, кулаки, словом. Помню, мы с дядькой Петром Федоровичем, этим душевнобольным, как его все звали, пошли однажды летом через эти хутора. А его люди боялись, ведь он сумасшедший. А он это знал хорошо, мысль его до приступов работала хорошо, он был до того понимающим тонко людей, что стоило ему только глянуть, отгадывал думы и состояние собеседника. И вот пришли мы в сей хутор к Шмырину, нам и мед сотовый, и обед сытный.


Удивительным был двоюродный брат Сергей Писарев. Ничего не боялся. Бывало, Агашка пошлет посмотреть свою хату и мою, я там жил у них, возьмем собак Жучку и Разбоя и пойдем. Дойду я до амбаров, а там нужно через огород очень длинный на зады к лесу идти. Накатится на меня страх, не могу идти дальше. Боялся чертей, которые, думал, живут в бане, а она по пути, немного в стороне. Вернусь и не пойду. А Сергей один побредет, сходит, осмотрит и придет как ни в чем не бывало. Но теперь его уже нет, убили во время войны, ведь он был мой же ровесник.


Наступила весна. Прислали мои отец и мать письмо, что весной с пароходами я должен с дядькой Платоном приехать. Солнце уже растопило снег, а у меня сапоги потерялись. Сяду на столб на изгороди, а бегать страсть как хочется. И только спустился – как валенки сразу промокли. Так бедственно прокоротал весну. Зимой-то хорошо. Здесь я снова пошел в школу. Школа была в избе какого-то крестьянина. Это дом пятистенный с сенями. Было четыре класса. Я определился в 3 класс, хотя уже было второе полугодие. Освоился я быстро. Учитель знал, что я сын сосланных родителей, а таких в школу не принимали. Он же проникся ко мне сожалением, принял.


Помню, были книги по живой природе и неживой, обществоведение. Разделит нас учитель на группы в 5-6 человек, расходимся по углам и один вслух читает, потом перескажет кто-либо. А чаще тот, кто читал. Такая миссия мне часто выпадала. Закончим изучение и идем учителю сдавать, расскажет один на пятерку – всем отлично. Так опять я до конца не доходил, не было весной сапог. Бросил школу. Никто тебя не притеснял. Бросил ну и бросил, ходишь ну и ходи. Письмо давалось трудно. Начнешь с высокой буквы, а кончишь какой-нибудь уродиной. Лучше умел решать задачи и примеры.


Помню, старшие зимой заняты были починкой валенок, лаптей или сапог. Все курили. Лежит бычок папиросы, а ты глядишь на него, как на сладкую конфету. Заманчиво хотелось попробовать. А кто-нибудь из взрослых братьев скажет: «Ну, курни!». Какой-то стыд. И вот однажды, помню, решил курнуть. А видимо, сам-то хилый, курнул и тут же задохнулся, закружилась голова, потянуло на рвоту. «Поешь капусты!» — предложил кто-то. Хватил капусты, лег на кровать, а в голове понеслось все кругом, заломило в висках. И Бог избавил от дальнейшего курения.

Мария и Сергей Никитины, 1930 год
Мария и Сергей Никитины, 1930 год
Фото: nkvd.tomsk.ru

<…> Мария, моя сестра, жила у другой тети. У дяди Гнидина и тети Марии детей не было. Ей жилось куда легче. Вот весной 1932 года нас с ней повезли снова в Чаинский район в поселок Озерный.


Отец уехал от меня, когда мы приехали в Анчешь, решил выкрасть лошадь, запряг ее в сани и уехал за матерью и остальными. Добрался до Озерного, лошадь, конечно, вынужден был поменять на другую.


Так я снова очутился в Озерном. Скота отец не держал, жили пайком, садили огород. Голодно было. Кончил я всего семь классов Бундюрской школы, поступил в педагогическое училище в 1941 году в Колпашеве. Дальше мне путь был закрыт. Да и в Колпашево меня прописали временно, дали удостоверение на три месяца. А из дому отец сообщил, что меня разыскивает комендатура.

Кончились деньги, которых было не жирно, а только стипендия. У сапог оторвались подошвы, вернее, отопрели от сырости. Пришлось оторвать подошвы, оставшиеся сапоги засунуть в калоши, купленные для этой цели. И вот, как сейчас помню, стою я на физкультуре в таком убранстве. О тапочках и прочем я и не имел представления, не было у нас их вообще. Физрук читает мораль, что некоторые малокультурные люди хотят блеснуть калошами. А мне было стыдно сказать, что у сапог-то нет подошв. Засмеют девчата. А мне очень хотелось быть не хуже других во всем. Ведь когда поступали мы в училище, на одно место было много людей. Сейчас я не помню сколько, но знаю, что в комнате у нас было 14 человек. А когда прошли экзамены, то осталось нас только четверо. В том числе и я. Это придавало гордость. Ходить обедать приходилось в студенческую столовую. Мы вместо стипендии получали талоны и обедали по ним. Нежирные были эти обеды, вечно хотелось есть. Бывали и праздники, когда отправлялись группой в городскую столовую. Плата была небольшая, но когда нет денег, а взять их негде, то ловчили, обманывали разными способами.

Моя учеба закончилась, когда за нее ввели плату — 150 рублей. Так окончилась первая попытка учебы. Может, я бы и остался, да с паспортом была неувязка, а там из Чаинского района угроза, а тут и финансы поджали. И уже по заморозку добрался по Чае до Усть-Бакчара.


Два года работал в колхозе, зимой на лесозаготовках, а летом на полях. И трудно, и весело, была молодость. Война позвала в армию. Короткое пребывание на фронте, возвращение домой после ранения. Мне уже шел двадцатый год. Осенью 1943 года я снова уехал учиться в педучилище  в Колпашево. Влюбился в девушку – Лиду Букрееву.


Учеба моя шла уже второй год, когда Лиду забрали в трудармию в Новосибирск. Оттуда она со многими сбежала, приехала в Черемхово, а потом стала работать учителем математики в селе Подгорное. И вот прокурор стал Лиду притеснять, так как она должна быть не здесь, а на заводе. Угроза принимала серьезный характер. И она решила переехать в Колпашево, где был и я. Встретились мы как старые, хорошие друзья. Мне казалось, что она самая яркая звезда на моем небосклоне. Я готов был сделать что угодно для нее. А сделать она попросила многое: вступить с ней в фиктивный брак, чтобы она сменила фамилию. А это дает возможность запутать поиски ее прокурором для отправки на завод. 1 февраля я, не задумываясь ни о чем, пошел в Колпашевский ЗАГС и зарегистрировался с Лидой.


Жил я на квартире отдельно от нее, а она жила у одного в то время большого начальника Землянского, знакома была с его женой. Жила хорошо. Так я стал женатым человеком. Лида поступила в институт. Молва о моей женитьбе поползла сначала по училищу, а потом по институту, узнали знакомые, сообщили в Озерное. Отец не принимал Лиду, считая, что она не пара мне, да еще я не посоветовался с ним — вступить или не вступить в брак, сгоряча не хотел ничего понять, решил порвать и побить все мои фотографии, предал проклятию, о чем написал и мне.


Мне перестали помогать хлебом и картошкой. Я оказался в труднейшем положении. Шли дни, приближался праздник 23 февраля 1944 года. И я решил объясниться с Лидой. Она все поняла. И приняли решение: жить вместе. Вскоре нашел я и квартиру. Так мы стали одной семьей, несмотря на разносы отца. В мае забрали в трудармию отца, он заехал в Колпашево к нам, посмотрел на наше доброе житье, простил все. Но ведь проклятие из его уст было произнесено.


Жили мы в большей части хорошо. Любили друг друга. Были случаи и ревности, и споры на почве недостатков. Может, не столько из-за недостатков, сколько по необъяснимым на то причинам. Но ведь все стиралось сильной любовью, забывались обиды.


На этом воспоминания Сергея Никитина заканчиваются.


Поддержи ТВ2! Мы пишем о том, что происходит, а не о том, что прикажут писать.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?