«Жалко всех»: Гузель Яхина о романе «Эшелон на Самарканд», убийцах поневоле и СССР, что у каждого в анамнезе
Накануне в Новосибирске побывала Гузель Яхина. Писательница приехала прочитать на «Тотальном диктанте» отрывок текста Дмитрия Глуховского. Перед тем, как выступить в роли «диктатора», Гузель провела пару встреч — с читателями и журналистами. Наши коллеги Лариса Муравьева и Лидия Симакова съездили в Новосибирск и пообщались с автором романов «Зулейха открывает глаза», «Дети мои» и «Эшелон на Самарканд» — о советской амбивалентности, исторической достоверности и о том, почему прошлое нужно проговорить, несмотря на болезненность. Видеоверсия интервью здесь.
Гузель Яхина на "Тотальном диктанте" в Новосибирске. Фото Екатерины Коржанской
Гузель, ваш новый роман начинается с посвящения — «Папе Шамилю Загреевичу...». Этот роман родился из семейной истории? Как и предыдущие?

Я бы так не сказала. Есть элемент нашей семейной истории в романе — элемент важный, сюжетообразующий, но это всего лишь линия. А именно: дедушку с папиной стороны — его звали Загрей, его в 20-е годы прошлого века действительно на одном из таких «поездов Дзержинского» спасли. Он беспризорничал, его поймали, с другими ребятами отправили на поезде в Туркестан, где он провел пару лет, а потом вернулся.
Он всю жизнь считал, конечно, что советская власть его спасла от голода. Тем, что поместила в детский дом, накормила, напоила. Он стал таким идейным, пламенным коммунистом.
Поэтому тема с эвакуационными поездами, которые вывозили детей беспризорных из Татарии в Туркестан — она была со мной с самого детства, я знала про нее, я знала что дедушка таким образом спасся, но это все, что я знала из этого его путешествия. Он давно уже умер, и я весь материал, который есть в романе, вычитывала и выискивала из других источников. Поэтому — элемент семейной истории есть. Но эти же элементы есть и в других семьях тоже, просто потому что в 20-е годы ХХ века 1,5 млн беспризорников бродило по стране — это такая официальная цифра. Явно, что многие люди через это прошли — через эти эвакопоезда.
Есть опыт киновоплощения одного из ваших романов, первого — «Зулейха открывает глаза». Как относитесь к этому опыту?

Я к нему отношусь очень хорошо. Во-первых, сам роман вырос из сценария полного метра. Я пыталась когда-то давно написать роман, он не выходил. Но во время обучения в Московской школе кино, я написала сценарий, который получился. И уже имея этот сценарий как план, как основу, я на этой основе вырастила романный текст.

Поэтому история про Зулейху развивалась, все время переходя границу между кино и литературой… Потом уже профессиональные сценаристы из этого романного текста сделали сценарий 8-серийного фильма. Для меня то, что сериал состоялся — очень важно. История, рожденная как киноистория, к моему счастью, воплотилась на экране на самом деле.
А, во-вторых, что было и есть для меня очень важным — то, что в многосерийном фильме канала Россия, по-моему, очень уважительно рассказано о теме раскулачивания. И раскулачивание все же показано как трагедия народа, а не просто как некая частная история татарки, полюбившей почему-то русского мужчину.
Поэтому для меня киновоплощение произведения — очень достойное. Я очень рада, что этим занялся режиссер Егор Анашкин. Я не знала Егора до того, как мы встретились на съемочной площадке, но рада, что он — такой молодой (он моих лет) и такой неравнодушный человек — за это взялся. Вообще сериал создавался очень неравнодушными людьми. Я с очень многими разговаривала — от актеров до художника-постановщика. Это люди, вложившие туда душу.

Это фильм, сделанный неравнодушными людьми, в котором уважение к трагедии раскулачивания есть — в первой же серии называются цифры раскулаченных, это сразу же приподнимает историю на уровень истории страны, а не просто частной истории. Поэтому мне кажется, что фильм прекрасный, фильм хороший, очень здорово, что был показан по федеральному каналу. Мне кажется, это важно.
А хотелось бы, чтобы романы «Дети мои» и «Эшелон на Самарканд» тоже экранизировали?

Про «Дети мои» расскажу с удовольствием. Потому что договор на экранизацию уже подписан, достаточно давно. Со студией «Рок» Алексея Учителя. И это прекрасно — Алексей Ефимович, во-первых, замечательный режиссер, а во-вторых, он имеет очень большой интерес к немецкой теме. И если посмотреть на последние его фильмы, там очень много немецких актеров. Причем, ведущих актеров — Ларс Айдингер из берлинского «Шаубюне» и так далее.

Мне сложно это представить — мне казалось, что роман «Дети Мои» очень сложно конвертируется на язык кино. Потому что это все же — текст, написанный достаточно литературным языком. С очень маленьким количеством диалогов. С очень большим количеством образов — сказочных, перетекающих один в другой. И мне показалось, что, может, анимация это способна передать, но никак не художественный фильм. Однако Алексей Ефимович Учитель — режиссер многоопытный. Мэтр отечественного кино. Поэтому, если он увидел эту историю на экране, то я с волнением жду того, что будет дальше. Пока движения никакого нет, это я говорю про 2,5 года, когда мы имеем уже подписанный договор. Надеюсь, что экранизация состоится.
Что касается «Эшелона», рассказать пока нечего. Я понимаю — говорю как сценарист — что это достаточно кинематографичный материал. Собственно, я его таким и создавала, мне было важно, чтобы в тексте было много кино. Я надеюсь, именно в третьем романе — «Эшелон на Самарканд» — мне удалось соблюсти баланс между кино и литературой. И я это делала намеренно, потому что мне показалось, что именно такой кинематографический подход, кинематографические инструменты помогут читателю лучше справиться с тяжелой темой голода. Поэтому я вводила инструментарий кино и вовсю его использовала — именно чтобы облегчить читателю восприятие этого материала.
Да, в романе действительно динамичный сюжет. В романе много приключений. Много образов. В романе диалоги построены как в кино — коротко, достаточно хлестко, конфликтно. Есть несколько поворотных точек. Наверное, его будет достаточно просто переложить на язык кино. Другое дело, что это исторический сюжет. Это — всегда дорого, это сразу увеличивает бюджет многократно. Это сюжет с большим количеством локаций. Эшелон перемещается от Волги и поволжских лесов через аральские пески, Аральское море, через казахские степи, к горам Туркестана — это все разные локации. Которые нельзя просто показать, изобразить в окне поезда. Нужно обязательно их показывать. И там происходит действие — это опять увеличивает бюджет. Плюс, конечно, реквизит работающий.
Ведь действующий паровоз на ходу с 8 вагонами — это тоже очень недешево. И самый сложный момент — самый большой вызов для режиссера — это пять сотен детей. Потому что даже одного ребенка снимать сложно. И некоторые именитые режиссеры вообще отказываются детей снимать. А здесь — пять сотен. Это все усложняет кинореализацию проекта. Но это просто мои фантазии, размышления.
Могу вот что добавить. Роман вышел ровно месяц назад — был представлен публике. На книжных полках появился чуть позже. Я получаю уже отзывы от читателей. Они пишут напрямую в Инстаграме, в ФБ, на встречах говорят. И заводя разговор об экранизации, практически все говорят о героине — комиссаре Белой. Говорят — вот у нас есть предложение, кто мог бы сыграть комиссара Белую. Называют самые разные фамилии — от Светланы Ходченковой, Ксении Раппопорт, Юлии Пересильд, Дарьи Мороз до Елены Летучей. Для меня это загадка — почему именно на роль комиссара Белой? Есть, видимо, что-то в этом (персонаже)…
Про любовь
На встрече с читателями в Новосибирске Гузель Яхину спрашивали о трансформации любовного чувства в ее романах — если «Зулейха открывает глаза» больше о любви материнской, «Дети мои» — об отцовской, то в «Эшелоне на Самарканд» пять сотен беспризорников, живущих без родительской любви. Вот что ответила писательница:

«Роман об очень тяжелой теме — голода в Поволжье. И эта тема нечеловеческая, она совершенно антигуманная. Если интересно, можно открыть в любом поисковике фотографии о голоде в Поволжье и посмотреть на детей на фотографиях. И станет понятно, это невозможно смотреть без отторжения. Эта тема отторгается здоровой психикой. Для меня было важно придумать что-то, что бы уравновесило голодное истощение, болезни, преступления, убийства на почве голода, самоубийства на почве голода, каннибализм. Вот это все вместе называется «голод». И для того, чтобы эту чашу весов немного выровнять, требовались серьезные противовесы. Тема любви, тема тепла и человеческих отношений стала для меня противовесом. И я старалась наполнить текст этой любовью. С одной стороны, это любовь-страсть, которая вспыхивает между двумя главными героями, начальником эшелона Деевым и детским комиссаром Белой, которая сопровождает эшелон. Я старалась выстроить эту пару, как такую любовную пару наоборот, где в женском образе воплотились все мужские черты. В женском образе комиссара Белой, воплощены принципиальность, жесткость, суровость. И это такая персональная суровость тех, кто занимается детской темой. Комиссар Белая знает, что она вывозит из Казани пять сотен детей, и что одна треть не доедет… Мужской образ – Деев, противоположность ей. Он мятущийся, мягкий. Он сам себя называет тряпкой, дураком. Он вывозит всех, кого может. Он берет лежачих больных, которые, скорее всего, не имеют шансов доехать до Самарканда. Он с жалостью подбирает всех, кто встречается по дороге, включая новорожденных младенцев и больных беспризорников... Деев и Белая нужны друг другу не только психологически, но и физиологически. Их страсть нужна для того, чтобы они справились с очень тяжелой дорогой. И они справляются с дорогой только потому, что они вместе. Помимо этого, есть и много приязней. Очень теплых отношений, которые завязываются в поезде. Я старалась, чтобы в текст было много о том, как люди оберегают друг друга, поддерживают друг друга. И что это стало противовесом теме голода».
Гузель Яхина на встрече с читателями, Новосибирск. Фото Екатерины Коржанской
Продолжая тему «Эшелона» и голода — почему выбрали годом действия 1923? Некоторые высказывают упреки, что, мол, не очень исторично — пик голода пришелся на 1921-1922...

Дело в том, что тема голода в Поволжье — она, в принципе, сужена. И самим названием — «голод в Поволжье». Потому что голод был не только в Поволжье — это было 35 губерний. И это были регионы от Западной Сибири до Кавказа, до Крыма. А во-вторых, сужена этими временными рамками, 1921-22 года. Это те рамки, которые мы привыкли читать в учебниках, то что у нас закреплено в памяти со школьной скамьи.
На самом деле, голод был гораздо больше. Он длился дольше — с 1918 года, когда уже были отмечены первые признаки массового голодания, до 1923-24 года его расширяют историки. Таким образом я хотела, помещая романное действие в 1923 год, эти рамки расширить. Эвакуация обратная из Туркестана в Поволжье, была в 1924 году, поэтому здесь все укладывается более-менее во временные рамки того, что было.
Когда вышла «Зулейха», появились упреки в том, что в той части романа, где едут в ссылку люди, есть некое смешение временных пластов. Есть кулацкая ссылка 1931 года, есть Большой террор 1937-го. Контингент, который едет в кулацкую ссылку — интеллигенция, врачи — ближе к 37-му. Насколько свободен писатель в смешении этих временных пластов? Должен ли он претендовать на документальность?

Это зависит, наверное, от того жанра, который писатель выбирает. Если мы говорим о документальном романе, то в самом названии — «документальный роман» — заложено самое серьезное отношение к фактам. Если мы говорим об историческом романе — я все-таки пишу исторические романы — то здесь, в соответствии с литературной энциклопедией, это роман, где художественная правда сочетается с правдой исторической. Где исторический факт соседствует с авторским вымыслом. Поэтому я стараюсь всегда в том, что касается исторического материала, тщательно его штудировать, включать в текст как можно больше той исторической правды, которая соответствует и передает смыслы, нужные мне. Но при этом я оставляю за собой право и на авторский вымысел тоже.
В том же самом «Эшелоне на Самарканд», есть главы и куски глав документальные, основанные на реальных событиях — то, что я называю «кусочки правды». Это разные, самые мелкие, детали, цифры — бюджет, выделенный в неделю на одного беспризорного ребенка в Казани; или какие-то детали быта детских приемников в Дворянском собрании; или какие-то реплики детей беспризорных — это все «кусочки правды». Но я их, конечно, замешиваю с вымышленными сюжетами, с вымышленными героями. И порой эти герои, эти сюжеты очень явно отсылают к мифологии. Порой они просто считываются как мифологические сюжеты.
Сам сюжет романа «Эшелон на Самарканд» — путешествие, в котором главному герою ни разу не отказывают — это такая сказочная все-таки вещь. Для меня этот сюжет — он притчевый. Потому что я рассказываю о том, что общество выживает благодаря доброте в каждом человеке. Благодаря человечности в каждом из нас.

Это такая сюжетообразующая часть, притчевая. А если мы пойдем чуть глубже и посмотрим на отдельные детали, картины, отдельные сцены, то в них мы увидим достаточно много правды или кусочков правды. Я так пытаюсь вплавлять в правду художественную правду историческую.
Очень много доброты встречается на пути эшелона, и в документах подтверждения этим фактам найти, наверное, нельзя — для чего эта добрая сказка? Всех помирить? Тех, кто до сих пор страдает от неизжитой травмы — потому что до сих пор есть потомки жертв, потомки палачей...

Никоим образом я не ставила задачу помирить всех. И с таким определением романа «Эшелон на Самарканд» как сказка — я тоже не соглашусь. Потому что есть, повторюсь, какая-то художественная правда — для меня эта правда в том, что общество выживает благодаря человечности. Как только человечность заканчивается, общество обречено на погибель.

Но при этом в романе описаны многие вещи, которые не поднимется рука назвать сказкой. Начать с того, что в дороге умирает более 100 детей. Я не описываю эти смерти натуралистично. Я не бросаю имя каждого ребенка или описание каждого умершего тела в лицо читателю. Но в романе умирает 100 детей. Даже начнем с другого — в романе я делаю описание событий голодных, которые — они же не на пустом месте появились!
Я надеюсь, что внимательный читатель, который пройдет текст романа до конца, поймет — почему, собственно, этот голод образовался. Главный герой романа Деев — он же своими руками этот голод создавал. И если мы говорим о ситуации, где матери массово подбрасывают детей к эшелону, поезду, потому что для них это единственный способ спасти этих детей, неужели это похоже на сказку?
Для меня нет, не похоже на сказку. Скорее наоборот. Мы говорим о ссыпном пункте зерна под Урмарами, в Поволжье, на миллион пудов зерна — это, кстати, реальный исторический факт, такой ссыпной пункт действительно был. И туда действительно вмещалось миллион пудов зерна. Это огромный ссыпной пункт, где огромное количество зерна ждет того, чтобы уехать на эшелонах куда-то. А в это время за оградой пункта пухнут от голода, умирают люди. Разве это похоже на сказку? Это скорее реальность. Поэтому для меня здесь, в романе, достаточно много вещей, которые не могут быть названы сказкой.
Но вот этот главный сюжет — о спасении детей, которое возможно все же только благодаря общим усилиям, и о том, что спасение детей реально обнуляют социальную вражду — для меня этот сюжет очень важен.
Мне показалось, что я вполне могу сделать такое авторское допущение именно вот в этом сюжете. Причем, в отдельных подсюжетах я показываю — надеюсь, достаточно правдиво — то, что на самом деле было. Включая ситуацию страшную — с умирающими людьми, лежачими, с голодом, с детьми, которых оставляют на ступенях детских приемников, с тем количеством людей, которые голодают.
Гузель Яхина, Новосибирск. Фото Екатерины Коржанской
По крайней мере, один персонаж в романе имеет реального прототипа — Шапиро, директор детского приемника. Был ли прототип у главного героя — Деева?

Ася Давыдовна Калинина, в девичестве Шапиро — она не прототип героини, нет, нет! В романе я действительно очень много ссылаюсь на мемуарную книгу Аси Давыдовны. Материалы из ее мемуарной книги легли в основу одной главы, а именно — про путешествие в Чувашию комиссара Белой. Я взяла какие-то факты оттуда. Но не более того. Поэтому я бы не стала называть Асю Давыдовну прототипом.

Я действительно вставила в роман две отсылки к Асе Давыдовне. Первая глава романа разворачивается в Дворянском собрании, в детском эвакоприемнике Казани. И фамилия заведующей этого детского приемника — Шапиро. Как отсылка к девичьей фамилии Аси Давыдовны. А в конце романа, в последней главе — там уже заведует детским домом в Самарканде другая женщина, по фамилии Давыдова. Это отсылка к отчеству Аси Давыдовны. Но это все.
Сама по себе Ася Давыдовна — я не знаю, что это была за женщина, какой у нее был характер, я только фотографию ее нашла. Поэтому я не могла ее сделать прототипом. Только использовала кусочки ее биографии.
Образ комиссара Белой складывался из моих наблюдений о людях, которые профессионально занимаются спасением детей. Так получилось, что у меня в семье — у меня большая очень семья — много родственников, которые занимаются детьми: педагогов, медиков, детских психиатров. И вот те, кто работает с детьми долго, и особенно тот, кто спасает детей по-настоящему, я говорю в частности об акушерах-гинекологах, у них со временем вырабатывается необыкновенная профессиональная жесткость. Эта жесткость не равна жестокости. Но эта жесткость необходима, чтобы принимать решения. Если ты не будешь принимать решения — порой очень серьезные, стоящие жизни матери или ребенку — ты не сможешь профессионально состояться. Ты не сможешь вообще быть в профессии. Жесткость профессиональная, суровая любовь к детям, если можно так назвать, «профессиональная любовь» — почему нет? — это необходимое условие работы в профессии.
Понятно, что я в жизни не видела такого, чтобы кто-то всерьез рассуждал об убыли в одну треть детских жизней. Но я в романе просто вырастила, максимально обострила то, что наблюдала в своем ближнем окружении, среди людей, занимающихся детьми. Такие наблюдения вошли в образ комиссара Белой.
Если говорить про Деева, то изначально мне хотелось — такая была задумка — кое-что срисовать, списать, подсмотреть в биографии Матвея Погребинского. Матвей Погребинский — это основатель коммуны для беспризорников в Болшево, под Москвой. Вы наверняка знаете фильм «Путевка в жизнь», собственно, этот фильм создан на основе истории Болшевской коммуны. О Матвее Погребинском есть много информации в интернете, фотографии — все есть. Мне хотелось изначально использовать элементы его биографии или трагической кончины — он совершил самоубийство в 1937 году.
Но позже я решила — нет, пожалуй, я не буду отталкиваться от реального исторического персонажа, а просто сконструирую своего героя. И я выстроила Деева таким, каким он получился. Изначально я хотела сделать его юношей — чтобы ему вообще было 20 лет. Чтобы он отличался от этих детей эшелонных, на 3-4-5-6 лет, не больше. Но позже я поняла, что надо, конечно, делать Деева старше. У него очень большая биография. В нее много чего вложено. И, кончено, такая биография могла быть только у человека старше. Плюс мне хотелось, чтобы Деев рефлексировал. Хоть сколько-то. Он не очень рефлексирующий, он больше эмоционирующий, но все же для рефлексии был нужен возраст чуть старше. Поэтому Дееву между 20 и 30. Я специально не обозначаю — сколько, но понятно, что ему не 20, ему ближе к 30.
Как минимум в двух романах, в «Зулейхе» и в «Эшелоне», главным положительным героем является человек, который был причастен прямым образом к репрессиям. Это сознательный выбор? Почему так получилось?

Конечно. Единственное, я бы не стала называть Деева «положительным героем». Совершенно точно, он для меня герой не положительный, но и не отрицательный. Я сознательно сделала вот что — это прием: я в первой половине романа постаралась создать образ Деева максимально положительным. Мне хотелось, чтобы читатель влюбился в Деева. Чтобы читатель подключился к этому герою. Поэтому в первой половине романа очень мало намеков — они есть, но мало — на прошлое Деева. На темное прошлое. И только во второй части, когда всплывают воспоминания Деева, читателю становится понятно, что Деев — оказывается, убийца. У него на руках кровь, причем, этой крови много. Это кровь невинных людей, на самом деле.
Мне хотелось — такая была моя авторская задумка — чтобы читатель оказался в недоумении, и не смог бы понять, что он ощущает к Дееву. Он его обвиняет, или он ему сочувствует? Мне хотелось, чтобы такая развилка, такая амбивалентность чувств сохранялась до конца текста. И даже конец текста, два последних абзаца текста, где Деев в трех разных тройках уезжает из романного действия, это тоже об этом же.
Я попыталась через образ Деева, такой очень амбивалентный, рассказать о своем отношении к советской власти. Для меня Деев — это про советское. Потому что феномен советского именно в том, что оно было вот таким очень разным. И разъять с одной стороны — вот это кровавое, преступное, жестокое, с другой стороны — прогрессивное и светлое, очень сложно. И поэтому наше отношение к этому прошлому такое сложное. Об этом, собственно, роман, что наше советское — оно не было черным, оно не было белым, оно было таким черным и белым одновременно. И это одна из главных мыслей романа.
Поэтому повторю, Деев для меня никоим образом не положительный герой. Если помните текст, там уже в первых сценах, где он, допустим, в Свияжском ЧК пытается выпросить какую-то еду, он уже говорит фразы — я их так задумывала, чтобы они были маяками, сигналами для читателя, что Деев не так уж и прост, — к которым мы не можем присоединиться как читатели. Он говорит: «Да кулачье, оно же обрастает шерстью, как зверье зимой... Сколько кулака не брей, он все равно будет лохматым. Он все равно накопит эту еду». Это те вещи, которые говорит человек, профессионально занимавшийся раскулачиванием. Профессионально занимавшийся экспроприацией продуктов. Это первые намеки на то, что у Деева прошлое было не такое уж и светлое.

Мне кажется, таких Деевых было очень много. Это были люди, которые служили с одной стороны, революции — очень идейно служили, очень горячо. Но при этом они же были и преступниками. Совершали преступления, и совершали потом подвиги. Это сочетание преступного и настоящих героических поступков, мне кажется, характерная такая вещь для ранних советских лет.
Про период 1917-1937
На встрече с сибирскими журналистами Гузель Яхина сказала, что не пишет на темы современности. Больше всего ей интересен для творческого исследования период с 1917 по 1937 год. По словам писательницы, это бездонная тема для осмысления:

«Это время, которое меня необыкновенно волнует. Я отношусь к нему и с интересом, и с уважением, и с трепетом — я надеюсь, что без ненависти и без какой-то влюбленности. Пока мой интерес ограничивается этими двумя десятилетиями советской власти — просто потому что, мне кажется, это самое важное, самое ключевое для нашей страны время. Это время, откуда мы все родом. Вот я себя считаю родом из тех лет. И государство, мне кажется, тоже родом из тех лет. И вообще все, что происходит в части наших семейных историй, например — корни этого находятся там, в этих двух десятилетиях».
...В своих текстах я стараюсь показать неоднозначность того времени. Потому что нельзя опрощать наше прошлое. Нужно относиться к нему с уважением. А попытка увидеть сложное — это и есть уважение. Я выказываю уважение к прошлому и к тем людям, о которых пишу — не вешая ярлыки, а стараясь раскрыть их в сложности, в двойственности и через это пытаясь понять. И мне кажется, что я ко всем своим героям отношусь с большим сочувствием. И хотелось бы, чтобы романы вызывали сочувствие у читателей тоже.
Я хотела, чтобы романе «Эшелон на Самарканд» было жалко всех. Этого Деева, искалеченного временем, этого убийцу и палача, с одной стороны, а с другой стороны — совершенно искреннего и доброго человека. Он убийцей стал поневоле, а спасителем по собственной воле. Но это не отменяет крови на его руках.
Мне хотелось, чтобы было жалко комиссара Белую. Совершенно тоже искалеченную временем женщину. Фельдшера Буга и социальную сестру Фатиму, потому что их время, к сожалению, закончилось. Они это понимают. Это те герои, которые ближе всего к нам сегодняшним. Потому что это просто люди, их мозги не замусорены идеологией.

Мне хотелось, чтобы было жаль этих детей. Которых спасают, конечно, пусть и не всех, но спасают. И, тем не менее, понятно, что в 1923 году их спасли, в 1924 реэвакуировали обратно в Татарию, а скоро наступит 1930 год — это второй голод. А скоро наступит 1937 год. А скоро 1941 год. И это все будет на плечах этого поколения. Мне хотелось, чтобы их было жалко. Мне хотелось, чтобы было жалко теленка несчастного, который родился на ссыпном пункте, а его тут же пустили под нож. Мне хотелось, чтобы было жалко всех...
Про язык
Гузель Яхина родилась в 1977 году в Казани. По первому образованию учитель немецкого языка. В 1999 году переехала в Москву, где получила второе высшее образование — на сценарном факультете Московской школы кино. Несмотря на то, что бОльшую часть жизни Гузель прожила в столице, родным городом считает Казань. А родным регионом Поволжье:

«Я выросла в татарской семье. Мама-папа у меня татары, и все предки, кого я знаю, татары. И все из Поволжья, из того региона. Я до трех лет говорила только по-татарски, потом постепенно перешла на русский. Потому что появился детский сад, школа. Да и вообще в моей семье, как и в большинстве семей детей из моего поколения, наши мамы-папы говорили по-русски. Бабушки-дедушки — все по татарски, а мамы-папы — по-русски. Поэтому я в семье своих родителей говорила по-русски, а по-татарски только с бабушками и дедушками. И когда бабушки-дедушки стали умирать, мне стало не с кем говорить по-татарски. И сама перебралась в Москву, из татарского мира в мегаполис. Поэтому я по-татарски не говорю очень давно, больше 20 лет. И, к сожалению, утратила тот татарский, очень неплохой, который у меня был. Я знаю, наблюдаю, что сейчас в Татарстане много молодых людей говорят на прекрасном татарском, более того, на литературном татарском. Этого ведь не было в моем детстве. В моем детстве был больше бытовой язык все же. Жаль, но это факт. Если меня отправить в татарскую деревню на месяц, я наверное, сразу все вспомню. Гипотетически».
Фото Екатерины Коржанской
Ваш приезд в Новосибирск вызвал волну хейта в сетях, большинство комментариев — ксенофобные. Параллельно идет хейтерская атака на Манижу. Градус хейта повысился? С чем связано?

Что касается волны хейта в связи с моим приездом сюда, я об этом не очень-то знала, меня очень бережно привезли сюда коллеги с Тотального Диктанта, я знала, что есть высказывания, но не знала, в чем заключаются. В принципе, то, что связано с хейтом — да оно есть. И для меня в первую очередь связано с романом «Эшелон на Самарканд». Потому что как только он вышел — вернее, он даже еще не вышел, он был только представлен ровно месяц назад 9 марта в ТАСС — сразу пошли очень странные нападки на роман. Обвинения абсурдные совершенно. И продолжаются до сих пор. И я испытываю это давление — достаточно сильное, неприятное несомненно. Есть статьи, есть карикатуры, высказывания в соцсетях, много чего неприятного, что я стараюсь не замечать. По крайней мере, я стараюсь на это никак не реагировать. Здесь мне в чем-то легче в том смысле, что моя совесть чиста совершенно, и все эти обвинения, которые звучали в адрес романа, они ничем не подтверждаются. Не имеют продолжения, потому что просто нет этого продолжения.

Вы Григория Циденкова имеете в виду?

Да, именно это я имею в виду. И все авторы — живые, уже ушедшие из жизни, которые мне хоть как-то помогли с созданием романа «Эшелон на Самарканд», они мной с благодарностью упомянуты. Моя совесть чиста.
Что касается в целом этой агрессии. Да, общество очень агрессивно, это правда. И это очень неприятно — испытать эту агрессию на себе. Я не знаю, откуда эта агрессия. В чем-то, опять же, мне легче. Потому что я родом из СССР. Мне скоро будет 44 года. И, честно говоря, вопрос национальности возник только сейчас.
Странно звучит, но вот сейчас мне 43 года, и кто-то вдруг вспомнил, что я по национальности татарка. В плохом смысле. Для меня национальности всегда — это источник, скажем так, вдохновения. Это некая информация обо мне. Это то, о чем я рассказываю с радостью. И не более того. Никогда в жизни я не сталкивалась — до недавнего — вот с такими странными реакциями на национальной основе. В моем детстве вопрос национального не стоял вообще. Я выросла в Казани, у меня были друзья татары, русские, чуваши, марийцы — мы не интересовались, кто мы по национальности. Мы знали, что если мы поедем в какую-то пионерскую поездку в Петербург, мы встретим там людей других национальностей и никогда не спросим, кто-ты. И сейчас, оказавшись в этой ситуации, почему я говорю, что мне легче — потому что я с этим не выросла. Для меня это странно несколько, но это то, о чем я могу пожать плечом и завтра забыть.
А какие в принципе должны быть отношения у писателей с историками? Потому что понятно, что историки много времени проводят в архивах, копаются, исследуют, а потом писатель читает их труды и пишет свой — что это должно быть, благодарность?

Непременно. Это не просто обязанность, это потребность у меня. Сказать спасибо всем, чьими трудами я воспользовалась при создании романа «Эшелон на Самарканд», и всем я сказала большое искреннее «спасибо» в конце текста. Все те работы исторические, которые хотя бы как-то повлияли на создание текста, даже пускай не самым прямым образом, я эти работы упоминаю с благодарностью. Потому что это были те работы, которые наталкивали меня на какие-то мысли, давали толчки для каких-то сцен. Это были те работы, с которыми я засыпала и просыпалась. Те авторы, в основном, давно ушедшие из жизни, кто был моими собеседниками. И как же ты не скажешь собеседнику «спасибо».
Я говорю спасибо даже тем, кто помогал мне в очень мелких вещах. Например, в романе есть паровоз. И в паре мест мне требовалась консультация специалиста по паровозам. Я такого нашла — директор ж/д музея в селе Талицы Ярославской области Сергей Дорошков. Очень любезно консультировал меня и поправлял какие-то слова. И даже советовал, какого цвета должна быть фуражка у начальника вокзала в таком-то году. Или — моя огромная благодарность действующему священнику Иоанну Привалову из-под Архангельска, который консультировал меня при создании главы о литургии в холерном бараке.
Есть темы, где я не могу какую-то информацию найти или прочувствовать так, как человек, профессионально занимающийся темой. Поэтому всех тех, чьи работы мне как-то помогли при создании текста, врачей, социальных работников — как Асю Калинину, я с большой радостью упоминаю в конце текста.

Блог Григория Циденкова не читали?

Возможно и видела, не могу зарекаться, я читала достаточно много. Но те работы, которые стали для меня отправными точками, те работы, которые стали для меня источниками чего-то, я их всех в конце книги перечислила.
Гузель Яхина, Новосибирск. Фото Екатерины Коржанской
Вышел роман «Эшелон на Самарканд». Не так давно, буквально несколько месяцев назад, запустился документальный проект Александра Архангельского и Максима Курникова «Голод». Почему эта тема, которая долгое время была на периферии, актуализировалась?

Я думаю, что первый ответ — на поверхности. То, что связано с юбилеем. Со столетием этой печальной даты. А если копнуть чуть глубже — все-таки это та тема, которая очень мало проговорена. Я начала писать роман давно, он задумывался вообще пять лет назад. А когда я отодвинула все прочие проекты и уже села за него, это было три года назад, я совершенно не понимала, к какой дате он будет готов. Не подгадывала к дате 2021 год, но рада, что так сложилось. С одной стороны, исторический юбилей. С другой стороны, непроговоренная боль. Потому что очень мало романов о голоде в Поволжье. Есть «Бессарабские были» Ильи Митрофанова это про голод в Бессарабии, 1940-е годы. Есть «Желтый князь» Василия Барки. Есть «Солнце мертвых» Ивана Шмелева. И есть другие вещи тематические, расположенные там же, в 1920-х годах, но в этих вещах голод не является главной темой. Поэтому мне кажется, надо об этом рассказать. Надо об этом сейчас говорить. И чем больше будем говорить, спорить — тем лучше. Тем быстрее мы это из себя изживем.
Мне кажется, что тот спор, который возник вокруг «Эшелона на Самарканд» — это такая странная форма общественного диалога. Мне кажется, что люди спорят, конечно же, не о деталях романа, не о каких-то неточностях в романе, а спорят все же о прошлом. Об отношении к советскому прошлому. О том, кому можно об этом высказываться. Какую меру страшного позволить себе в этих высказываниях. О том, как вообще говорить о прошлом. Мне кажется, об этом идет спор, а вовсе не об исторической достоверности романа «Эшелон на Самарканд».
Александр Архангельский и Максим Курников писали о том, что тема голода, когда они начинают ее исследовать, вызывает иной раз нервную реакцию и даже сопротивление. Приходилось с подобным сталкиваться?

Нет. Не сталкивалась ни с каким сопротивлением, противодействием. Я сидела в национальном архиве республики Татарстан, получила информацию достаточно свободно, спокойно, ее много. Я ходила в библиотеки — в Ленинскую, историческую. И все, что я хотела найти по теме, я нашла. Более того, большинство книг сейчас оцифрованы и есть в интернете. Я ездила, допустим, за одной книжкой в Подмосковье, в Болшево, называется «Болшевцы», о болшевской коммуне. Мне ее снимали с экспозиции музея и давали в зале полистать. Сейчас книжка есть в интернете. То есть наоборот, информации стало больше. И ее можно использовать.
Другое дело — я проведу различие — я писала не документальный роман. Ту информацию, которую я использую, я сплавляла очень много с авторским вымыслом. Я писала художественное произведение. Поэтому для моих целей информации было более чем достаточно. И она вся была взята из открытых источников.
Для целей фильма «Голод» Александра Архангельского и Максима Курникова, возможно, этого было бы и недостаточно. Они же снимают материал документальный совершенно. Это другой подход к материалу. Другая глубина поиска, ширина поиска. Они делают фильм с ракурса международной помощи голодающим в Поволжье в те годы. И у них другой опыт поэтому.
На встрече с читателями, Новосибирск. Фото Екатерины Коржанской
Мы все живем с семейной историей. Кто-то родственник репрессированных, кто-то родственник палачей. Надо ли говорить об этом? Чтобы внуки знали, кто был их дед, прадед?

Да, это нужно делать. Чем больше мы знаем, чем более открыто говорим о прошлом, тем лучше. Понятно, что нет никакой вины внука в том, что делал дед. Поэтому мне кажется, что максимальная честность и открытость нужны. Правда — это наше уважение к себе самим, в конце концов. Если мы можем достаточно взвешенно и без ярости говорить и обсуждать наше достаточно непростое прошлое, для меня это признак силы. Если государство способно так обсуждать это прошлое и относиться к нему спокойно, не яростно, это признак сильного государства.
Если общество способно обсуждать это прошлое без ярости, без хейта, это признак здорового, взрослого общества. Необходимо все знание, какое мы сможем достать. Прочитать, предъявить друг другу. Это знание нам просто необходимо, чтобы лучше разобраться с самими собой. И в конечном итоге это прошлое наше оставить позади, потому что пока не проговорено оно, и не названы вещи своими именами, это прошлое, оно не отпустит нас же.
Про СССР
На вопрос коллег, не кажется ли ей, что современная Россия все больше напоминает СССР, Гузель Яхина ответила:

«Мне кажется, что Россия современная растет из Советского Союза. Наши корни там. Советский Союз — это наш анамнез. Это было с нами 70 лет. Мне не кажется, что мы сегодня очень сильно похожи на тех людей, кто жил 100 лет назад в нашей стране. Наоборот, очень многие вещи изменились. Но корни там, в советском времени».
ТВ2 выражает благодарность за организацию встречи с писательницей координатору "Тотального диктанта" в Новосибирске Андрею Позднякову, а также фотографу Екатерине Коржанской — за предоставленные фото.

АПРЕЛЬ, 2021