Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. #запрещенная_профессия: журналисты запустили в сети флешмоб против уничтожения медиа
Истории

#запрещенная_профессия: журналисты запустили в сети флешмоб против уничтожения медиа

ТВ2 Лидия Симакова

Главный редактор «Холода» Таисия Бекбулатова

Возможно, 2021 год останется в истории России временем окончательного решения властью вопроса независимой журналистики. Началось давление на неподконтрольные государству СМИ давно, первым сигналом стал захват НТВ. Все годы после, медиа, чья точка зрения «шла вразрез», последовательно, одно за другим, уничтожались. Иногда, под корень, а иной раз, формально сохранив прежнее имя, превращались в противоположность себя прежних. Еще раз, помянем НТВ. Но этот год, все же особенный. Раньше властям, чтобы поменять редакционную политику, надо было или перекупить СМИ или проделать довольно долгий ряд процедур по его ликвидации - выносить предупреждения, проходить через суды, сохранять видимость законности. Теперь независимые СМИ закрывают по упрощенной схеме. Профессионалы остаются без работы. 

Журналисты издания «Холод» запустили в соцсетях кампанию #запрещенная_профессия, где свои личные истории наши коллеги рассказывают в социальных сетях. Найдите, прочтите. А мы публикуем некоторые из этих рассказов.

Таисия Бекбулатова

Мне не так много лет, но в политической журналистике я так давно, что помню не только двойную сплошную, но даже гребаную цепь. Я успела поработать в «Коммерсанте», когда он еще был лучшей российской газетой, и, естественно, в «Медузе», когда она еще не была иноагентом.

Все время с тех пор, как я поступила на журфак, российской журналистике становилось все хуже — но, кажется, так плохо, как сейчас, не было никогда. Издания закрываются уже каждую неделю, звания иноагентов и нежелательных организаций раздаются направо и налево, десяткам независимых журналистов попросту негде дальше трудиться. Многим стало опасно даже находиться в стране.

У нас такая работа, что пафос в ней не очень уместен, но сейчас я его себе позволю. Я не понимаю, что дальше будет с моей профессией. Кто будет сохранять ее уровень, когда все закроется? Откуда возьмутся профессиональные журналисты, когда этот мрак наконец закончится, если сейчас они все будут выдавлены из СМИ?

Мы редко рассуждаем о таком публично, но сегодня мы в «Холоде» решили запустить кампанию #запрещенная_профессия, чтобы услышать мнение коллег о происходящем. Пока мы еще можем его высказывать. Присоединяйтесь. Зафиксируем происходящее — хотя бы для истории.

Главный редактор Агентства новостей ТВ2 Виктор Мучник

на фото коллектив ТВ2

— В журналистику я, историк по первой профессии, пришел случайно. Спасибо Аркадию Майофису, который тридцать лет назад еще при Советах создал в Томске ТВ2. Тогда думал, загляну на минутку – интересно же. Но затянуло. Выяснилось, между прочим, по ходу, что вторая моя профессия по сути та же, что и первая. Узнаешь, что случилось и рассказываешь историю. Есть те, кому твою историю услышать интересно. Есть те, кто пытается тебе помешать. Помехи преодолеваешь. От рассказа получаешь удовольствие. Кстати, нынче государство наше убедительно подтверждает тезис про единство этих двух профессий. Не разобравшись до конца с журналистами, уже принимается потихоньку за историков.

...ТВ2 убивали долго. Не с фидера в 2014 году все началось (кстати, оценим пройденную любезным Отечеством дистанцию; семь лет назад, чтобы убить медиа еще столько надо было придумывать: поломка фидера, отъем лицензии, разбирательства с несуществующим моим вторым гражданством, суды... нынче все стало гораздо проще) .

В первый раз лицензию у ТВ2 пытались отобрать аж в 2007-м, а предупреждениями начали душить еще раньше. Так что мы друг с другом годами перешучивались. «Что будем делать, когда лицензию отберут? – Будем ходить по подъездам, и рассказывать новости через домофон!». Не «если отберут», а «когда отберут». Это важно. Понимали четко к чему дело идет. Пока, конечно, не домофон, а Сеть. Однако же домофон держим про запас, если что.

Не скажу, что это все далось мне легко. Видеть пустые столы, за которыми раньше сидели коллеги, темную эфирку, пустующий павильон… Кто прошел через это —  поймет. Пройдут еще многие, конечно.

Однако… Участникам нынешнего флешмоба в основном где-то в районе тридцати (как нам в 90-91-м). Сидящим за стенкой с зубцами, сейчас переваливает за семьдесят. Потому большинство молодых коллег в недалеком по историческим меркам будущем услышит под Шопена по радио (если не прочтет в запрещенном на ту пору интернете ): «Сегодня, после продолжительной и тяжелой болезни ушел из жизни…» А потом увидит в телевизоре сильно постаревшего, но еще выговаривающего слова Дмитрия Киселева, который будет обличать тирана и все еще бодрую Тину Канделаки, которая расскажет, что в ее изголовье все эти темные годы висел портрет Валерии Ильиничны Новодворской. Про все это и многое другое любопытное надо будет весело и интересно рассказать людям. Даже я определенно намерен дождаться. К тому же, нельзя исключить, что все может случиться и раньше, чем предусмотрено естественным ходом вещей. Разное бывает.

А пока тем, кто продолжает честно работать в нашей профессии хороший совет дает «Хагакурэ»: «Живи, будто ты уже мертв». Звучит для нашего уха мрачновато, но на самом деле, по моему опыту, неплохо помогает в работе.

Шеф – редактор «Утопия» (признано Минюстом иностранным агентом) Илья Панин

Я пришел в журналистику в 2013, в тот год уничтожили «РИА Новости» Светланы Миронюк. Это было отличное агентство с кучей интересных проектов. Дальше Майдан, трансляции с которого смотрел каждый день с утра до вечера. Бесконечно читал Ленту.ру, репортажи, интервью. Страшные репортажи Тимура Олевского на Дожде. Потом война. Оккупация Крыма. Ленту.ру, тогда главное русскоязычное медиа, закрыли. Взбесившийся принтер и несколько громких дел.

В тот момент я работал на первой в жизни работе в СМИ в префектурной газете. Тошнило от цензуры, скукоты, тоски. Зарекся больше никогда не связываться с государственными медиа и компаниями. Казалось, что уровень абсурда достиг предела и дальше должен схлопнуться в точку, взорваться, так или иначе все должно измениться — нельзя же жить в этом абсурде. Оказалось, можно. Все вокруг сгущалось, становилось вязким, липким и мерзким, медиа продолжали давить: РБК с «двойными сплошными», «Дождь» ушел в подполье, почти все общественно-политические журналы закрылись по разным причинам.

Последние пару лет уже впору печатать новые Хроники текущих событий: арест Ивана Голунова (к счастью отпустили), арест Ивана Сафронова (уже год безосновательно держат в тюрьме), Светлана Прокопьева, Ирина Славина. Всех, кто занимается настоящей журналистикой, признали иноагентами или нежелательными: «Радио Свобода», «Медуза», «Проект», VTimes, Insider, «МБХ медиа». С обысками приходили к журналистам «Важных историй».

Сейчас уничтожают или выдавливают все неподцензурные, неудобные медиа за их расследования, репортажи, рассказы и объяснения, как все устроено в нашей стране на самом деле. Это ужасает и злит. Люди в погонах и просто бессмысленные чиновники в роскомпозоре приходят за нашими коллегами, друзьями, близкими. Они уничтожают профессию, лишают любой возможности говорить хоть что-то, кроме осанн сильным мира сего. И мы даже догадываемся, за кем придут следующим.

Я пришел в журналистику, не умея вообще ничего, без какого либо представления, как пишутся новости, как устроены тексты. Просто на последнем курсе экономического факультета понял, что очень хочу стать журналистом. К тому времени уже начитался «Русского репортера», «Большого города», «Афиши», The New Times и единственное, чего хотел —  это рассказывать истории. Точнее узнавать их, собирать, а потом пересказывать другим.

И мы, журналисты, рассказываем эти истории. Показываем жизнь, как она есть, фиксируем проблемы, расчесываем болезненные места, расследуем преступления, призываем к ответу. Никто кроме нас этого не делает. Сейчас журналистику - настоящую, а не пропагандистский треп – по-сути объявили неугодной, запрещенной профессией в стране. Но мы не хотим валить, нам важно что-то менять здесь, нам не все равно на нашу общую жизнь. Досадно, что по большому счету всем до этого нет дела, кроме самих журналистов.

Мы вроде бы делаем важные тексты. Но что такое «важное»? Накануне я написал Таисии Бекбулатовой, что для меня это слово как будто потеряло смысл. Из него вынули все наполнение и остался лишь один трепыхающийся кусок ткани. Тая вернула меня в реальность одной фразой: «Иногда важно констатировать реальность». Именно для этого мы и работаем.

Журналистка «Радио Свобода» (признано Минюстом иностранным агентом) Светлана Прокопьева

— Это прозвучит как прикол, но в журналистику я реально пришла по объявлению. Висело объявление на истфаке (который я закончила, точно зная, что ноги моей в школе не будет), что, мол, новое издание приглашает журналистов. Можно без опыта. И без образования. «О! - стукнуло в голове. - То, что надо!»

Выучившись на профессию, которая была не нужна и не желанна (но хрен там есть выбор в провинции), вдруг получить шанс изучить еще одну - это было круто. А еще круче, что у меня стало получаться. Сразу пошло, и я еще во всех подряд конкурсах участвовала, и сразу призовые места —  в общем, кайф.

Это была газета «Псковская губерния», та самая. И редактором тогда был Лев Шлосберг.

Первые годы в журналистике я вспоминаю как бесконечную цепь потрясающих впечатлений - от людей, от мест, от идей, проблем, историй, всего подряд. Удивительно, как эта работа раскрывает богатство окружающего мира для обычного, простого человека (читателя, или начинающего репортера, каким была я).

А сегодня это #запрещенная_профессия.

Мои друзья и знакомые уже иностранные агенты, люди, чьими текстами я восхищалась, «уличены»  в связях с «нежелательными организациями». Оштрафованных, отсидевших на сутках — не счесть. И все только за то, что люди делали свою работу.

У меня самой был шанс сесть на шесть лет. Прокурорша сочла, что в самый раз — за текст о причинах теракта в Архангельске. Ибо нечего рассуждать о причинах — чего бы то ни было. Вообще рассуждать нечего. Но обошлось — дали штраф в полмиллиона, добрый военный суд.

Теперь, представляясь, я говорю, что я журналист и действующий террорист, если верить судимости и списку Росфинмониторинга.

Но никогда, ни разу, за все те годы, что шло следствие и суд, и до сих пор, хотя мрак сгущается как черный йогурт, у меня не было мысли уйти из профессии. Журналистика - это работа, образ жизни, образ мысли, миссия, простите за пафос. И нет, они не смогут ее уничтожить.

Коллеги, я в нас верю.

Журналистка «Агентства Новостей ТВ2» Валентина Анкудинова

— В этом году у меня юбилей: 10 лет с окончания школы. Помню, в старших классах на уроке профориентации нужно было нарисовать, кем ты хочешь быть. Я (очень криво) нарисовала монитор — мол, хочу быть программистом. Программистом хотела стать не я одна: мой сосед по парте Дима заявил об этом раньше всех и потом говорил, что идею все подсмотрели у него...

Дима стал инженером. Я стала журналистом.

А могла и не стать. Весь 11 класс я металась между учителем литературы, журналистом и историком. А потом... Потом было ЕГЭ, вступительные, и до заветного бюджета на ФЖ ТГУ мне не хватило четырёх баллов, а на филологический меня взяли сразу. Я провела час в слезах, затем включила сериал «Гончие», когда мне позвонил дед и спросил, куда я хочу. Я ответила, что на журфак. И не пожалела.

Планировалось, что эта учёба нас как-то подготовит к реальности. Но, то, что реальность сильно расходится с законотворческими нормами и здравым смыслом мы все поняли в декабре 2014, когда закрывали ТВ2. Мы ходили на митинги, оставляли подписи в поддержку компании, но 9 февраля ТВ2 ушла из телевизоров томичей. А 25 мая я пришла на собеседование к Виктору Мучнику и Мелани Бачиной. Так я по-настоящему попала в журналистику и не жалею об этом.

Журналистика — это поиск и обучение новому.  Журналистика — это интересные встречи, проекты и тексты, после которых что-то меняется в лучшую сторону.

Журналистика — это бессонные ночи, ненормированные рабочие дни, дежурства в выходные и праздники.

А ещё журналистика — это уголовные дела, суды и избиения моих коллег на митингах. За то, что они делали свою работу — рассказывали про то, что происходит.

Поэтому последнее время журналистика — это очень больно. Очень больно читать посты о поиске работы от журналистов «Проекта», признанного нежелательной организацией. Больно слушать Ивана Колпакова, который рассказывает про то, как борется Медуза. Больно натыкаться в ленте на очередную новость про обыск, штраф, появление нового иноагента и закрытие ещё одного СМИ.

Журналистика — #запрещенная_профессия. Осталось лишь алфавит запретить, как заметила моя коллега Анастасия Лотарева.

На прошлой неделе моя подруга спросила: предупредила ли я маму и бабушку, что могу стать иноагентом. Приехала домой — предупредила.

П. С. Прикрепляю фото, где мы с Александром Сакаловым возвращаемся с процесса над мэром Томска Иваном Кляйном. И это та журналистика, что про боль.

Журналистка Би-Би-Си и бывший главред «Таких дел» Анастасия Лотарева

— Когда Тая Бекбулатова из «Холода сказала про флешмоб #запрещенная_профессия  — я говорю, а про что? Она говорит, ну вот как в профессию пришла, что про происходящее думаешь.

Только я уже рассказывала, как пришла в профессию — с месяц назад, когда закрылся сайт Newsru.com, мое первое место работы, потому что не смог работать в новой реальности.

Я пришла в профессию случайно — думала, журналистика это для каких-то богов, ну типа вот Ленка Черненко, моя однокурсница (лучшая на курсе), которая стала писать в Ньюсвик, который я читала годами. Вот Герасименко там. Вот журналист Кашин (репортажник в Коммерсе, никаких переломанных пальцев, Лондона и колонок) отдает мне первую стиралку в первую съёмную квартиру и предлагает обращаться к нему на ты, а не на вы, а мне это как-то нервно. Поэтому когда я внезапно оказалась журналистом — я представляться-то так научилась лет пять назад, до этого мне все казалось, что я недостаточно журналист, еще недотягиваю, надо еще постараться — долго не могла в это поверить.

Пока я старалась — журналистику у нас прикрыли. В ленте десятки постов про поиск работы от людей, которых я знаю, как блестящих профессионалов, прекрасных авторов, талантливых менеджеров, звучит как в рекламе, но блин. У части из них —  предисловие шрифтом в два раза больше на 249 или сколько там знаков про иностранных агентов.

Мне вчера пишет первокурсник журфака из Улан-Удэ, слушал ваш подкаст, вдохновился тем, как вы рассказывали про поиск тем, я очень хочу быть хорошим журналистом, могли бы со мной поговорить? Я говорю, подавляя желание сказать на самом деле «милый, первый курс, иди переучись на программиста, пока не сел, пожалуйста». Сибиряку, журналисту и иностранному агенту Петру Маняхину 22 года, это у нас сейчас все быстро.

Я очень люблю свою работу, серьезно. Второе, что я люблю так же — это история, я историк и преподаватель по образованию, но я советолог и тут, знаете, в последний год у нас тоже ПРОБЛЕМКИ. Я понимаю, что вас всех не касается напрямую, вот это «ну еще один закон про отрицание итогов ВОВ», ну правда, пока же не сажают (оу вейт, за фото с парада Победы, куда затесалась свастика, уже сажали). Ну закрылся еще один сайт — «это ж Ходор, ну понятно все, я не читал». «Да я вообще стараюсь не читать новости, невыносимо».

Но без нас будет хуже. Может быть, вы сразу не заметите —  но будет хуже.

На фото я несколько лет назад в Смоленской области, с Анькой Иванцовой (фото ее) сижу в детском доме после интервью с девочкой, которую четыре раза возвращали из приемных семей. Про то, что такое детские дома в принципе, почему эта система не работает, и что мы можем сделать, чтобы все работало правильно.

Девочка сейчас в семье.

Журналист издания «7x7» Максим Поляков

— Я всерьез задумался о том, чтобы стать журналистом, во второй половине 90-х, когда смотрел НТВ. Но меня больше волновали спортивные программы, а не общественно-политические («Куклы» очень нравились, но я понимал, что не понимаю добрую половину шуток и отсылок в свои 14-16 лет). Чемпионат мира по футболу 1998 года во Франции — до сих пор единственный чемпионат, который я посмотрел от и до во многом благодаря тому, что журналисты НТВ показывали и рассказывали про города, стадионы и традиции.

Потом я узнал о требованиях к поступающим на журфак. Оказалось, что еще до поступления надо было написать несколько статей и опубликовать их в газете или журнале. И я пошел в местную газету. Помню, мне предложили написать статью про образовательный центр, где у нас в 10 и 11 классе были занятия по профессии (раз в неделю я учился быть программистом). Я и написал. Мой редактор вздохнула и сказала, что это скука смертная (что было правдой) и попросила переделать. Интереса она не проявляла, я был обузой, я не смог переписать. Так произошло еще пару раз, и мой энтузиазм пропал.

Стать журналистом в нашей школе хотел не только я. Еще моя подруга из параллельного класса. Она тоже знала, что при поступлении надо сдать уже опубликованные статьи. Тогда она придумала написать про коллектив «Европы плюс в Воркуте». Радио только-только появилось в городе, на людей обрушилось огромное количество свежей музыки, все старались дозвониться в «Презент», чтобы поболтать с диджеями. Они моментально стали звездами, самыми прогрессивными ребятами в городе. У нас говорили, что радио слушали даже бандиты - таким большим феноменом стала радиостанция. Вот о диджеях моя подруга и собиралась написать статью, но идти на радио в одиночестве побаивалась. Мы пошли вместе. И там редактор новостной службы предложила пройти у них практику: ей бесплатная помощь, нам - работа в поле, которая так нужна при поступлении.

Через несколько месяцев моей школьной подруге предложили сначала заменить новостника на время ее отпуска, а потом и работать в штате. Мне же эта работа была менее интересна, я хотел шутить и ставить песни (глупец). На ближайшие 3,5 года я стал диджеем.

Когда в конце 11 класса надо было уже определяться с вузом и планами, у меня умер отец. И тогда я решил, что надо ненадолго остаться в Воркуте, поступить в местный вуз, найти еще одну работу и помочь первое время маме. Так и случилось.

Четвертый и пятый курс я должен был провести в Сыктывкаре: писать диплом под присмотром местных преподавателей. А еще я ооооочень не хотел жить в общежитии: меня очень расстраивала мысль о том, что душ там принимают по часам. Тогда я стал искать работу в Сыктывкаре. Единственная вакансия на радио - место, куда я хотел, где я что-то умел, - была в службе информации.

Я пришел к своей подруге, новостнику с воркутинского радио, и сказал, что мне страшно, ведь я ничего не понимаю в журналистике, хоть и писал для нее всякие спортивные подводки. Она меня успокоила и сказала, что я за 2 недели разберусь. А еще пообещала первый месяц редактировать мои тексты. И я согласился.

В Сыктывкаре на радио меня встретила Елена Нелинова. Какое-то время мы притирались, было непросто (до сих пор улыбаюсь, вспоминая, как мы хорохорились). А потом она ушла в полуторагодичный отпуск. Я остался совсем один. Благо тогда у меня появились ориентиры того, как работу надо изменить. Я съездил на свой первый фестиваль «Вместе – радио». Офигел от уровня работ, но решил, что в следующем году мы вернемся и будем конкурировать за победу.

Наша маленькая бригада подтянула уровень, разобралась с форматами, много экспериментировала. Я даже прыгал с парашютом в прямом эфире. И мы стабильно стали попадать в финалы. За следующие 5-6 лет мы взяли три главных приза - два в номинации «Радиорепортаж», один «Спецприз».

Про учебу на факультете управления я забыл. Я просил преподавателей не ждать от меня прорыров. Я все учил и сдавал. Получил красный диплом и забыл про него. Мне кажется, я видел его раза три после этого - при переездах. В этот момент я понимал, что буду журналистом.

Еще лет через пять я попытался уйти из профессии. Мой друг стал замгендиректора федеральной страховой компании и пригласил меня в их команду, в отдел продвижения. Я приехал на испытательный срок в Москву. Предполагалось, что он продлится месяц, но я сбежал на пятый день. Настолько тяжко это было. А потом пришел пить в компании Андрея Аллахвердова и Лены Упоровой. Они до сих пор вспоминают то, как я сидел грустный как воробушек и молчал.

А дальше началось самое интересное. Короткий опыт на региональном телевидении и работа в онлайн-СМИ. Спортивная журналистика осталась где-то далеко, потому что гораздо более увлекательно оказалось писать про общественно-политические события. До сих пор помню, как мы с коллегами втроем разработали план, как получить комментарий у бывшего прокурора Коми, который в 2011 году избирался в Госдуму. Мы охотились за ним в здании местного парламента, гнались за ним по коридору и поймали в лифте. И он, опустив голову, что-то бубнил в ответ на неудобные вопросы.

Несколько лет назад мы говорили в большой компании про политику. И кто-то из друзей сказал, что политика ему в принципе не интересна. Софья Крапоткина с удивлением ответила: «Что же может быть интереснее политики? Она же везде!». И эта фраза теперь всегда со мной. В широком смысле слова происходящее сейчас в судах —  это политика (виват Медиазона), происходящее в семьях, фондах и кабинетах соцработников — это политика (виват Такие Дела), происходящее на площадях, в затопленных дворах жителей юга, в Чечне или далеком северном селе — это политика (виват Новая Газета, Meduza, Важные истории и Холод). Виват всем независимым СМИ. Для меня нет более интересной работы, чем быть журналистом, потому что она про политику в целом и про каждого из нас, в частности.

Когда меня спрашивают, чем бы я занялся, если бы ушел из профессии, то я в шутку отвечаю, что пошел бы подавать мячи в теннисный центр (или не в шутку). И при этом чувствовал себя самым счастливым человеком. А если серьезно, то единственный вариант, который мне приходит в голову, —  это работа с НКО или общественной инициативе, связанная с информационным освещением.

Что дала мне профессия? Я стал лучше понимать, как живут люди в России. Ведь я объехал примерно половину регионов в стране. А еще у меня появились офигенные друзья-журналисты, с которыми я говорю на одном языке, и у которых я многому учусь. Я им верю. Они честные, азартные, бесшабашные и добрые.

Напоследок перескажу вам один недавний разговор с Катей Фоминой. Я тут рассказывал ей про свое удивление, которое то и дело возникает последние полтора года. Вот ты идешь на свидание или знакомишься с кем-то в новой компании. И человек тебе рассказывает, что ему тоже чуть за 35, что работает он в госсекторе, крупной компании, IT-стартапе и тп. И что вот он недавно купил квартиру в Москве, а еще чаще путешествует. Я в такие моменты всегда терялся. Да, у меня неплохая зарплата и есть возможность взять подработку, я не бедствую, не голодаю, но я не могу позволить себе купить квартиру или дорогую машину. И что в журналистике никогда на это не заработаю. И с каждым годом этот разлом становится больше, потому что я вижу, что у других людей получается, а у меня нет. На короткое время земля уходила из-под ног от таких мыслей. Катя успокоила меня. Посоветовала не думать о других, а думать о себе. Ведь ничто не дает мне пока большего спокойствия и комфорта, чем моя работа. А это важнее, чем условная квартира (ну и кроме того, я снимаю вполне себе хорошую квартиру в хорошем районе Москвы).

Что будет, если у меня не будет возможности работать в профессии, я не знаю. Не потеряюсь - в этом я уверен, но будет грустно. Поэтому если у вас есть возможность поддержать независимые СМИ (например, те, что я отметил в этом посте), то не проходите мимо #запрещенная_профессия.

ЗЫ: на фото я готовлюсь к тому самому прыжку с парашютом в прямом эфире на радио. гарнитуру мне примотали скотчем к щеке. это была славная охота.

Журналистка «Таких дел» Маргарита Логинова

— В 11 классе я примерно ничего не понимала о том, кем хочу стать. Я любила читать книжки и умела писать сочинения, и кажется, дорога лежала на журфак, но туда был конский конкурс, а платное высшее образование было для меня невозможно.

Решила, что филфак вполне меня устроит. Поступила в НГУ в 2005 году, все ещё не понимая, кем стану, когда вырасту: наука не слишком меня привлекала как профессиональная перспектива, преподавание или учительство — и того меньше. Первые годы в универе я худо-бедно училась, в свободное время подрабатывала в розничной торговле контрафактными DVD-дисками или официанткой и строила личную жизнь. У меня тогда был парень, за которого я собиралась замуж и потом умереть с ним в один день. Мне было 18 лет, у меня хватало денег на всё, не надо было платить за квартиру, жизнь была прекрасна. Правда, поиски своего места в жизни тоже не отпускали, и я завидовала однокурснице Яне Кононовой, которая подрабатывала в газетах и журналах. Выяснив у нее, как вообще такая работа находится и что в ней хорошего, я не нашла ничего умнее, чем прийти в редакцию любимой тогда газеты «Студенческий город». Для себя тогда решила, цитирую по ЖЖ от 10 сентября 2008 года, что «это серьезная цель определиться с будущим». Тогда будущее и определилось.

Следующий год я довольно мучительно металась между журналистикой, за которую тогда не платили (издательский дом, выпускавший «Студенческий город», решил отказаться от этого актива, потому что екнул кризис), подработками на дисках, универом и своим парнем, которому очень не нравилось, что у меня началась какая-то своя жизнь, отдельная от него, в этой редакции.

Я брала интервью и писала статьи о книгоиздателях, о работе для студентов, о спектаклях, вообще обо всем, что давал редактор, мне просто очень интересно было узнавать о жизни и рассказывать о ней другим. Через год в журналистике я рассталась с тем парнем, вышла замуж за главного редактора «Студенческого города», сменила фамилию с Чаловой на Логинову, родила сына и с тех пор не переставала заниматься журналистикой.

Я знаю, что многие коллеги не приемлют концепцию журналистики действия или воздействия, как хотите, но все же счастливее всего я в профессии, когда после текста что-то да меняется. Если не обстоятельства героя, то хотя бы чуть-чуть настроение в обществе. Хотя бы к моим обычным спикерам, которые, как правило, переживают ад. И я исключительно благодарна всем редакциям, которые дают мне эти истории рассказывать. Ну то есть были периоды, когда я кочевала в коммуникации, связанные с благотворительностью, да и теперь сижу на двух стульях, прежде всего потому, что журналистика никогда не была настолько денежной сферой, чтобы, работая только в одном месте, можно было обеспечить себя и детей.

Но все же ни разу с 2008 года меня не посещала мысль совершенно бросить это гиблое дело. Ни когда закрывался издательский дом и переставал платить зарплату и гонорары, ни когда подавали в суд, ни когда герои грозились карой небесной и онкологическими заболеваниями или называли последними словами и предупреждали оглядываться по сторонам. Это все было не страшно, это все было задорно.

Буднично страшно сейчас. Вы не меньше моего читаете новости и видите, что каждую неделю список иноагентов и нежелательных организаций/персон пополняется новыми НКО, медиа и моими друзьями-журналистами.

Я все еще не хочу бросать. Я все еще не знаю большей радости, чем когда выходит мой текст. Я все еще, кажется, не настолько цинична, чтобы думать, что мы ни на что не можем повлиять и что-то изменить. Я не хочу менять профессию, я просто хочу перестать чувствовать этот неприятный, не дающий дышать ком в горле, который поднимается каждый раз, когда новый знакомый начинает приписывать к своему посту:

«ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА».

В 18 лет, с одной стороны, было сложно делать выбор, потому что не было опыта, на который можно было опереться, но в то же время и легко: делай то, что нравится, пока все зависит только от тебя.

И вот мне 33 — и от меня зависит все меньше и меньше. И другого такого же выматывающего ощущения я не знаю.

Оно утомительно настолько, что приходится подключать фарму и психиатров, чтобы не сойти с ума. Я не собираюсь свергать строй, но за каждое критической замечание о российской действительности мне может прилететь метка иноагента (еще и потому, что проекты, в которых я занята и благодаря которым кормлю детей, финансируются из-за рубежа — потому что российскому государству не интересно поддерживать журналистику, которая освещает проблемы). А если редакция не дай бог находит способы зарабатывать, то всегда можно припечатать иноагентством — тогда никаких контрактов на инфопартнерство не будет.

Ей богу, полжизни назад можно было представить голодную смерть в информационном космосе из-за финансового кризиса, но уж никак из-за этого всего.

Никакой коды у этого поста не будет. Эта кромешная хмарь теперь всегда фоном со мной и коллегами, которых сажают, штрафуют, выдавливают из страны, заставляют менять профессию, потому что журналистика в России — практически #запрещенная_профессия.

Но эта хмарь и с вами тоже, с вами, кто не журналист. Потому что становится все меньше людей, которые смогут написать о вашей ситуации. Который, если не наступил, то непременно наступит.

P.S.: На фото 2010 год, новосибирские журналисты и сочувствующие вышли тогда на пикет в поддержку избитого Олега Кашина. Кто бы мог подумать, что спустя 15 лет я буду ходить на такие пикеты как на работу. На руках у меня пятимесячный Коля, на спине плакат «Всех не заткнете». И я все еще в это верю.

Соавтор и ведущая в подкасте «Не перебивай» Даша Данилова

Я хотела быть журналистом с тех пор, как мне было 11. В 12 вышел мой первый текст в областной газете. В 15 в школе я открыла собственную газету, которую мы делали без взрослых. Потом был журфак, первая серьезная работа в «Новой газете», и еще много потрясающих медиа: Коммерсантъ-FM, Сити-FM, Общественное телевидение России, Русский репортер, Серебряный дождь, МБХ медиа. Я всегда гордилась редакциями, в которых работаю, и проектами, которые мы делаем. Мы рассказывали о том, как живет наша страна, писали о тех, кто оказался в тяжелой ситуации, привлекали внимание к проблемам и всегда придерживались высоких стандартов качественной журналистики. Мы не шли на сделку с совестью. Мы делали свою работу хорошо и честно, и именно поэтому теперь ее запрещают.

Независимых журналистов в России бьют во время исполнения ими служебных обязанностей, обыскивают, задерживают, сажают в СИЗО и под домашний арест. Им подбрасывают наркотики, их преследуют, доводят до самоубийства или просто убивают. Уважаемые редакции признают иностранными агентами и нежелательными организациями, их сайты блокируют, а их читателям грозят штрафы за репосты.

Когда в 2006 я поступала на журфак, опытные журналисты говорили: «Куда вы идете ребята? Журналистики в России уже нет». Но она была. Была все эти годы, хотя кольцо и сжималось. И вот, кажется, сжалось окончательно. Now it's official, журналистика, в которой я без малого 20 лет,  — это #запрещенная_профессия.

Если вы не работаете журналистом и думаете, что вас это не касается, вы ошибаетесь. Когда нас всех окончательно закроют, вы будете читать только о тех людях и проблемах, которые удобны власти. Вы не узнаете, что в соседнем районе вырубают под застройку парк. Вы не узнаете, что пьяный депутат сбил человека, но дело против него почему-то прекратили. Вы не узнаете, что в вашем отделении полиции пытают задержанных — и не дай бог вам туда попасть. Вы не узнаете, что в соседнем городе взорвалась атомная электростанция, и к вашему дому уже подплывает радиоактивное облако. Вы ничего этого не узнаете, потому что некому будет об этом написать.

Несколько раз я думала — а не попробовать ли что-нибудь еще? В мире так много интересных профессий. Но самая интересная — эта. Я не хочу заниматься ничем другим. Я журналист от макушки до кончиков пальцев. Ничто не делает меня такой счастливой и наполненной, как моя профессия. Моя профессия, которую прямо сейчас пытаются похоронить. Но пока есть мы, у них ничего не получится.

Медиаменеджер и консультант Александр Амзин в «Яндекс.Кью», автор проекта «Мы и Жо. Media and Journalism»

— Я сейчас уже не журналист, работаю в «Яндексе», занимаюсь продуктовым маркетингом.

Но я никогда и не собирался стать журналистом. Я хотел быть писателем-фантастом, и поэтому публиковал рассказы в «Компьютерре». А потом очень хотел жениться и поэтому откликнулся на вакансию в Ленте.ру. Кажется, в 2005 году. Потом были лучшие пять лет моей жизни (и не только потому что я женился).

Спустя примерно семь тысяч новостей я начал преподавать на журфаке, потом ненадолго ушел в «Яндекс» пиарщиком, а потом стал консультировать медиа. И первым крупным моим клиентом стала Лента, вместе мы делали самый крупный перезапуск почти за десять лет. 

И снова начались лучшие годы моей жизни, которые теперь закончились очень быстро — в марте 2014 года. Старой Ленты не стало.

С тех пор я уже семь лет наблюдаю, как разрушается все то, что делается, запускается и придумывается моими друзьями и коллегами. Исключения редки, в одно из них — The Bell — мне повезло вложить полтора года жизни. 

Особенно все хорошо я понял, когда мы с запустившей этот флешмоб Таисией Бекбулатовой должны были выступать на одном вебинаре, но Таисия не пришла — начались обыски. Это происходит тут, это происходит с нами, это происходит так часто, что влияет на рабочий календарь.

…Это, конечно, запрет на профессию. Но надо понимать, что запрет на одну профессию автоматически означает запрет на многие другие. К 2021 году у меня почти не осталось потенциальных клиентов. Остальные либо на грани закрытия, либо не в России, либо я их в клиенты не возьму.

Точно то же самое произошло, например, с «профессией» инвестора в СМИ (даже раньше). Здесь пригодится цитата из пелевинского «Generation П»:

«Зато черная униформа охраны била наотмашь: дизайнер (Морковин сказал, что это Юдашкин) гениально соединил в ней эстетику зондеркоманды СС, мотивы фильмов-аунтиутопий о тоталитарном обществе будущего и ностальгические темы гей-моды времен Фредди Меркьюри. Подбитые ватой плечи, глубокий вырез на груди и раблезианский гульфик смешивались в такой коктейль, что связываться с одетыми в эту форму людьми не хотелось. Message был очевиден даже идиоту».

Короче, с такой демонстрацией гульфиков медиаинвесторам новых независимых СМИ еще долго не будет.

Тут должна быть какая-то умная аналитика, вывод, острая фраза, но она не придумывается.

Поэтому я, если можно, пойду.

#запрещенная_профессия

Российская журналистка и автор книги «Чечня рядом. Война глазами женщины» Ольга Алленова

— С 10 класса я мечтала стать журналистом. Рассказывать о людях. Мы жили в бедности, я не могла даже мечтать о поступлении, чтобы уехать из маленького города, где нет ни одного ВУЗа, нужны были деньги — как минимум на аренду жилья. Но мой отец видел, как я хочу учиться, и он наскреб какие-то гроши, и мы поехали во Владикавказ. Я поступила, отец нашел мне комнату у пожилой женщины, где, кроме меня, жили еще 8 кошек, он оплатил первый месяц, а больше денег не было. Но я не собиралась сдаваться. В октябре я пришла в местную газету и стала писать им тексты за гонорары. Это помогло мне снимать комнату, жить и учиться. Я начинала с социальных тем – мой первый текст был про детский дом во Владикавказе, за оградой которого, на кладбище, каждый день хоронили людей, а дети в окно на это смотрели.

С первого дня в профессии я знала, что это мое, навсегда, я никогда не уйду из журналистики. И ещё знала, что главное, ради чего я пришла в неё, - говорить о реальности, в которой живут люди. Не придумывать её, а отражать.

Сейчас, спустя 27 лет, я вижу, как сотни моих коллег, которые всю жизнь шли к этой работе, выдавлены из профессии. У меня не осталось надежды на то, что это изменится, - есть только понимание надвигающейся катастрофы, и сроки ее – всего лишь вопрос времени.

22 года назад я сидела перед телевизором и смотрела новости из Чеченской республики. Начиналась вторая война, вводились войска, один из телеканалов в эфире показывал видео, снятые боевиками – издевательства над людьми, убийства заложников. Я была потрясена. В мой родной город потянулись тысячи беженцев из Чечни. Казаки, русские, ингуши, чеченцы. Осенью 99-го я с ними общалась, и поняла, что мне не хватает информации из телевизора, я хотела знать больше о том, что происходит в нескольких десятков километров от моего дома. Мне стоило огромного труда попасть туда – об этом я подробно писала в своей книге «Чечня рядом». Осенью того года мне удалось пару раз выехать в северные районы Чечни, пообщаться с теми, кто там остался. В декабре -- попасть на сопки под Грозным, где стояли военные и обстреливали город. В это время по телевизору рассказывали, что мирные жители из Грозного ушли по гуманитарным коридорам, в нем остались одни боевики.

А в начале января я — опять чудом — добралась до Грозного вместе с первой колонной МЧС. И увидела руины, из подвалов которых выходили бледные, похожие на тени, люди – целая вереница их тянулась к походным кухням МЧС, где им давали горячую еду. Для многих это была первая нормальная еда за месяц. Трупы двух женщин на улицах, интеллигентный седой старик, похожий на институтского профессора, который ел кашу руками, сошедшие с ума от горя старухи, потерявшие детей, подвалы, в которых люди жили вместе с крысами, - все это я запомню навсегда. Впервые тогда я поняла, что реальность не такая, как ее показывают в телевизоре. Дальше — больше. Теракты, захваты, взрывы, — и постоянное вранье властей. После трагедии в Беслане вранье стало настолько очевидным, что я до сих пор считаю это поворотным моментом в новейшей истории России. Эту ложь больше нельзя было скрывать. Она заполняла все вокруг. Тогда и началось то самое давление на СМИ, которое превратилось в нынешний крестовый поход против свободы слова в нашей стране. Журналисты рассказывали то, что видели — их травили, убивали, преследовали. Мы критиковали действия власти, зачищающей территорию вокруг Олимпиады в Сочи и выселяющей людей в никуда, в наши редакции звонили «с самого верха» и прессовали наше руководство, а руководство прессовало нас. Запретов становилось все больше. Черкесский вопрос больше затрагивать было нельзя. Начиная писать текст про любой острый конфликт на Кавказе, журналист никогда не знал, дадут ли ему этот текст опубликовать. Правозащитникам стало опасно заниматься защитой прав людей в Чечне, а журналистам – об этом писать. Многие мои коллеги ушли работать в другие сферы. Кто-то, как и я, стал заниматься социальной журналистикой, потому что тут был какой-то шанс сохраниться в профессии, не теряя лица. Из политической, общественной журналистики блестящие репортеры потянулись в пресс-службы, пиар, бизнес.

Теряя репортеров, мы теряли понимание о том, что происходит в нашей стране. Пытки, насилие, фальсификации, ложь распространялись повсюду.

Как-то, во время какого-то стихийного бедствия – кажется, наводнения, но уже даже не помню где, - я слушала в сети записанный кем-то из коллег разговор местных жителей. Главными словами там было: «Нам врут», «жертв больше», «правды нет», «никому нельзя верить». Вот это «нам врут» стало лейтмотивом в отношении людей к власти. К слову, я думаю, именно поэтому в России провалилась необходимая нам всем антикоронавирусная вакцинация. Только я лично слышала десятки раз от самых разных людей, что они не верят в то, что говорят власти, и поэтому не будут прививаться. Это самое близкое последствие того, что началось 20 лет назад в России, когда из развалин СССР вытащили «настоящего полковника» и дали ему бессменную корону. Дальше будет хуже, я в этом убеждена.

Качественная журналистика убивается. Редакции становятся нежелательными организациями, иностранными агентами, их сотрудников задерживают, арестовывают, таскают на допросы. Редакции вынуждены закрываться, чтобы не подставлять своих сотрудников, спикеров, читателей, несущих теперь юридическую ответственность за репосты. Правды о том, что происходит в стране, все меньше. Глянцевые лица телевизионных пропагандистов все больше воспринимаются как кино, не имеющее отношения к жизни в России.

Люди, которые видят вокруг себя беспредел, а по телевизору – как все хорошо, -- сделают свои выводы, тотальное недоверие людей к власти в какой-то момент перекроет все попытки этой власти пудрить нам мозги. Уже сегодня телевизор смотрят в основном пенсионеры. Люди моложе знают, что там информации нет —  там только пропаганда. Журналистов заменят блогеры, которые могут не проверять информацию, не давать второе мнение и в целом не выдерживать правил журналистики. У радикальных ресурсов вырастет аудитория. Их, конечно, будут закрывать, но в 21 веке люди найдут способы получать информацию, -- даже в СССР умудрялись слушать западные радиостанции, а сейчас другие технологии, интернет, соцсети и так далее.

Радикализация, напряжение, недоверие, ненависть, агрессия, —  все это будет расти в геометрической прогрессии. И закончится это плохо. Потому что информация — как воздух. И когда из журналистики делают запрещенную профессию, возникает что-то вроде кислородного голодания. Со всеми вытекающими.

#запрещенная_профессия

Журналист «Радио Свобода» (признано Минюстом иностранным агентом) Мелани Бачина

— Важнейшие события в жизни порой происходят совершенно случайно. Так я собственно и стала журналистом. Благодаря случаю.
 
Последний класс в школе. Мне 16. И я мечтаю быть стюардессой, потому что жизнь стюардессы кажется мне невероятно романтичной, лишенной скуки и почти героической.
Моя лучшая подруга тогда мечтала стать актрисой или, на худой конец, телеведущей. Она узнала, что государственное телевидение объявило кастинг ведущих для молодежной программы. Притащила газетную вырезку с объявлением и предложила мне пойти с ней, потому что одной как-то страшно. Я телеведущей быть не собиралась, но бросать друзей было не в моих правилах.
К делу я, при этом, всегда старалась подходить серьезно. «Синдром отличника». Отличницей я не была, но синдромом страдала) В общем, я внимательно прочитала условия конкурса: нужно сесть перед камерой и за минуту интересно рассказать о себе, да еще и так, чтобы продемонстрировать умение красиво и правильно говорить. Какое-то время ушло у меня на написание текста, вставила в него немного юмора, немного сложных слов, чтобы дикцию продемонстрировать, потом подогнала его под хронометраж – минуту, выучила и отправилась на кастинг. Зашла в огромный павильон ГТРК, села под софиты, впервые в своей жизни перед камерой и чуть не задохнулась от ужаса, охватившего все мое тело. Справа от меня за столом сидит комиссия – человек пять, среди которых завкафедрой журналистики Томского Государственного Университета. В общем, собрав остатки мужества, невесть откуда взявшегося, текст свой я на камеру произнесла, ни разу не запнувшись. Оказалось, что я была единственной, кто так, со всей серьезностью к этому кастингу подготовился. Другие маме привет передавали) Об этом потом газета местная писала, ну и о том, что девочка с необычным именем Мелани победила в этом конкурсе и будет теперь вести на «Твоем видеоканале» молодежную программу. Надо ли говорить, что подружка моя на меня страшно обиделась за эту мою неожиданную для нее победу. Я очень переживала и мой папа именно тогда сказал мне: «люди никогда не простят тебе твоего успеха, с этим придется жить».
 
Тогда же на кастинге, как только я вышла из здания ГТРК, ко мне подошел завкафердрой Юрий Николаевич Мясников (великий мастер и любимый всеми журналистами, без исключения) и позвал меня к ним, сказав, что непременно я должна поступать именно на журналистику. Я подумала, а почему бы и нет. Быть журналистом, пожалуй, тоже не скучно и даже романтично. То, что спустя пару десятилетий, профессия станет еще и героической для многих моих коллег – я тогда не предполагала даже.
 
В общем, в Университет я поступила и уже на втором курсе начала работать в новостях на государственном телевидении. Тогда оно было совсем другим: свободным, как бы странно сейчас это ни звучало. Мы сами определяли повестку, критиковали власть, рассказывалли о проблемах обычных людей, старались помогать им, давали слово всем сторонам конфликта, конкурировали с первым томским частным телеканалом ТВ-2 (куда потом в начале 2000 я уйду работать и останусь там до самого конца, пока компанию не уничтожат). Эта конкуренция была настоящая: когда ты рвешься первым приехать на место события – «до конкурентов», когда вечером смотришь свой выпуск и «их», чтобы сравнить, где они обошли нас, а в чем лучше оказались мы.
Профессия тогда была преимущественно мужской, но мне повезло с учителями на тот момент: они любили свое дело, жили им и я очень быстро впитала это. Моя работа стала смыслом моей жизни – единственным её смыслом на тот момент. Все отошло на второй план: -Кто может в субботу поработать? – спрашивал шеф. -Я! - А в воскресенье? - Я! - Бачина, а что ты вообще делала, когда здесь не работала, ты ж все время в редакции?» —  удивлялся шеф-редактор.
 
Мне повезло прийти в профессию, когда она, по сути, только начиналась в нашей стране в середине 90-х. Это было золотое время журналистики и, верилось, что так теперь будет всегда. В середине 2000-х еще казалось, что Россия большая, всех не зачистят, казалось седалища не хватит всех задавить. Но нет. Хватило. И вот в 2021 году в профессии и в стране остались считанные единицы журналистов. Сама профессия стала неугодной и просто опасной. Одна из лучших региональных компаний - ТВ-2, где я проработала 15 лет, уничтожена властями. А та, в которой я теперь — признана иностранным агентом.

ТВ2 поддерживает коллег, которых подвергает преследованиям власть.

Поддержи ТВ2!