Я год ждала, что меня расстреляют
Что было в доносе, Евдокия Пахоменко, работавшая во время войны в детдоме, так и не узнала. Когда доносчика арестовали, обвинения с нее сняли.
Семью Евдокии Григорьевны Пахоменко (Обоскалова) раскулачили в 1931 году. Из Омской области их отправили на Васюган. Мама, дедушка и пятеро детей. К концу года из детей в живых осталась она одна. Во время войны, совсем еще юной, Евдокия пошла работать в детский дом. Там на нее написали донос — «чтобы место занять». Год ждала расстрела. А потом доносчик был пойман на воровстве у подопечных еды. Тогда же он подтвердил, что донос был ложным.
«Что плохо в детдоме? Детдом не избавился полностью от воспитателей-спецпереселенцев и клопов в общежитиях. Обслуживающий детдом, школу преподавательский состав в своем большинстве без соответствующего образования и засорен явно враждебными по своей идеологии и происхождению преподавателями».

Из информации секретаря Нарымского окружкома ВКП(б) о результатах проверки Айполовского и Средне-Васюганского детдомов. 24 августа 1941 г. Документ хранится в Государственном архиве Томской области.
— Нас сослали из Омской области: Крутинский район, деревня Сладкая. В 1931 году. Родители имели хозяйство, пытались сделать так, чтобы мы досыта ели и государству было что отдать. Но в то время раскулачивали, пришла комиссия, и нас выгнали из дому. Детей было пятеро. Первый год мы прожили у соседей. Потом в избушке одного бедняка, который как раз и раскулачивал. Так что об этом раскулачивании доброго мне рассказать нечего. Остались мы в том, в чем спали. В рубашках. Обуви у нас не было.

Когда в 31-м году нас привезли в сельский совет, всех переписали. И мне записали на год меньше. Я родилась в 1923 году, а записали 1924 год. Соседская девочка была с 20-го года, но ее тоже написали с 1924 года. Одним словом, писари тогда были еще те.

Помню, как во время этой переписи пожилые люди стояли и плакали, потому что это был геноцид. Страшное! И вдруг ни с того ни с сего в солнечный день разразилась гроза. Как из пушки ударило! У этого здания стояла вековая береза, и молния ударила в березу и расколола ее. Старушки плакали, крестились, что даже природа реагирует на то, что делают с совершенно невиновными людьми.
А потом всех нас отправили в ссылку. Был большой обоз, в телегах только маленькие дети и больные старики. Даже подросшие дети и беременные женщины шли пешком. Под строгим конвоем вооруженных людей. Долго шли. Ночевали под открытым небом. Прятались от дождя под телегой. Пришли к Иртышу. Когда пришли к Иртышу, нам дали по черному кусочку недопеченного хлеба. Мы все плакали и просились домой.
— У Иртыша сидели долго, ждали, когда придет пароход «Дедушка», так его называли. Он притащил четыре баржи. В эти баржи погрузили людей. Семья, семья, семья. Битком. Тут же столовая, тут же туалет. Иногда нас выводили наверх баржи, и тогда я наблюдала, как люди сидели абсолютно голые, били вшей, потому что ехали до Иртыша долго, потом долго ждали пароход. Все грязные, бани-то не было. А дело было весной, и искупаться в реке не каждый мог.

На барже дежурный, комендант или милиционер, ходил и пинком проверял, кто живой, а кто мертвый. Мертвых выносили на палубу и бросали в воду. Много было умерших.

Пароход тащил баржи очень медленно, сначала по Иртышу, потом по Оби, потом до Усть-Васюгана доехали, и стали нас перегружать на маленькие баржи, чтобы высаживать людей уже по поселкам.
Нас повезли по Васюгану вверх. Когда стали выгружать, помню, положили сходни — одна доска и больше ничего. Одна бабушка с тросточкой шла, тросточка мимо дощечки и бабушка упала.

А тайга была настолько густая, что пройти с котомками, с сундучками было невозможно. Тогда дали мужчинам пилы, чтобы они прорубили просеку и мы прошли.
— С нами в ссылку отправился мой дед. Он к тому времени прошел мировую войну, был в плену, бежал, нашел свой полк в Петербурге и когда выступил Ленин и сказал — земля крестьянам, он пошел воевать за советскую власть. Потом вернулся домой, много работал. Когда сослали, ему было 50 лет.

Дедушка в ссылке первым делом построил шалаш. Но земля была еще не оттаявшая, мерзлая земля, потому что болото вокруг.

Из пятерых детей я живая случайно осталась одна. Остальные умерли тут же в 1931 году. Умерли бабушка и четверо моих сестер и братьев. Они все меньше меня были. Самому младшему полтора года исполнилось. В 1937 году расстреляли дедушку и брата моего отца.
Ульяна Обоскалова 1925 г.р. Умерла в 1931 году в п. Осиновка в возрасте 6 лет

Анна Обоскалова 1926 г.р. Умерла в 1931 году в п. Осиновка в возрасте 5 лет

Ананий Обоскалов 1928 г.р. Умер в 1931 году в п. Осиновка в возрасте 3 лет

Афанасий Обоскалов 1930 г.р. Умер в 1931 году в п. Осиновка в возрасте полутора лет.

— Люди умирали. Приходит комендант, пистолетом тычет: ты, ты, ты пойдешь копать яму. Яму выкопают, за день загрузят эту яму, вечером закопают, а на завтра копают другую. Страшно. Потом стали строить кто землянки, кто избушки. Мой дедушка начал строить избу. Пока строили, осень наступила. И пришли к нам 18 человек бездомных. Как сейчас помню, нас положили на полати, а дедушка сел под кровать и говорит: вот тут будет мой дом. Дедушка сделал нары, кто на нарах, кто под нарами спал, но главное, не на снегу. А потом к нам приехал знакомый и сказал, что на хуторе освободилась изба, попробуйте переехать. Переехать было не сложно, так как никаких вещей не было. Так мы оказались на хуторе в Плотниково.

А из Осиновки, кто живой остался, все оттуда потом тоже выехали, потому что там невозможно было жить, рядом болото, а из болота выходил газ.

На хуторе мой дед познакомился с соседом, тоже сосланным, и предложил ему раскорчевать участок земли. Дед договорился, чтобы ему дали семенного зерна. И они раскорчевали гектар. Помню, у соседей была девочка Динка, мы с ней собирали по этому полю щепки на костер.
Дали дедушке пшеницу, они ее посеяли и радовались, что хоть что-то будет. А когда в августе нужно было убирать урожай, в этом поселке организовали колхоз. Колхоз остался. А всех 12 мужчин, что были в поселке, увезли в Колпашево и расстреляли.
— Я закончила семь классов и стала работать в этом колхозе. Работала на пихтовом заводе. Нужно было вынести 200 кг наломанной пихтовой лапки, чтобы трудодень получить, трудодень стоил 17 копеек. За 18 километров от деревни нужно было идти. Труд адский. И я написала в 39-м году Сталину письмо. Женщина у нас на квартире жила, она поехала в Средний Васюган, я ей дала рубль, чтобы отправила заказное письмо. И через год в 40-м мне пришел ответ. Я как раз пришла с пихтового завода, и мне говорят: приехал комендант, тебя вызывает. Комендант вручил мне документ — открепление от комендатуры. Я тогда уехала в райцентр, через год получила паспорт, вступила в комсомол. И тут началась война. Из нас, грамотных, начали готовить радистов. При первой же потребности, если запрос будет, мы должны были отправиться на фронт. А пока мы работали по колхозам.

Дадут мне 4-5 человек, и я еду с этими девочками в колхоз. Я уже была взрослый человек, 17 лет, а тем меньше. Сначала мы приезжали работать на сенокос. Потом сенокос заканчивался, начиналась уборочная, обмолот. И так до глубокого снега, потом домой. А когда война закончилась, меня отправили работать инспектором в районо.
«За плечами семь классов да 20 лет. На моей скудной зарплате больная мать и четверо маленьких детей, родившихся после того, как отец вернулся из лагеря. Когда я стала в районо работать, двоих — брата и сестру, мы сдали в детский дом. Помогла заведующая районо. Она говорит, хоть сытые они там будут. А через некоторое время и меня пригласили работать в этот Айполовский детский дом. Это был 1945 год. Стала я воспитателем. А потом завучем».

Отца Евдокии первый раз отправили в трудовой лагерь в Анжерку, там он пробыл до 1932 года, потом вернулся и отбывал ссылку с семьей. В 1941 году его снова отправили в трудовой лагерь в Соликамск, вернулся в 1946 году, в том же году его осудили по ст. 78 (за колоски) и отправили отбывать наказание на шесть лет в Забайкальский край. Уже из зоны он написал, что не хочет больше возвращаться, потому что помочь ничем не может. Умер он в 1953 году в Забайкалье, через месяц после окончания срока заключения.

— Ребятишки в детдоме были в основном дети погибших ссыльных. Кулаки погибли, а ребятишки остались. Так в Айполово и появился детский дом. Детей поручили одному мужчине, он был грамотный. Этот Чиунин стал строить корпуса, столовую и баню. Потом в Айполово привезли детей из Тоинского детского дома. Там упала дисциплина, ребятишки, как мне они потом рассказали, били даже воспитателей. И завуча били, но никак не могли поймать директора.

Потом привезли десять ребятишек из Ленинграда. Когда я работала завучем и директор уходил в отпуск, я его замещала. И вот мне привезли этих ребятишек, они были такие махонькие, почти не двигались. Почему их привезли так далеко, я не поняла. Но они были чуть живые. Я испугалась, пригласила детского врача из района, чтобы их посмотрели. Потому что я же отвечаю, если они умрут. Врач их посмотрела и говорит, ребятишки все здоровые, но нужно кормить их не так, как обычно — не три раза в день, а помаленьку, например, если молоко, то полстаканчика, если суп, то несколько ложек. И только когда эти ребятишки уже стали шалить, их стали кормить наравне со всеми. И все выжили.
1947 г. Воспитанники айполовского детского дома приехали в Средний Васюган вместе завучем Евдокией Обоскаловой (Пахоменко).
А потом в 1947 году приехал к нам в Айполово один коммунист и попросился воспитателем в детский дом. Когда он приехал, ему за 30, а мне 23, и он решил: вот этой девчонке подчиняться буду? И написал донос в НКВД. 58-я статья. Я год ждала расстрела. Ему дали мою должность, а меня оправили на лесозаготовку. Ветхая одежда, мороз за 40 градусов.
— А на другой год он же написал кляузу на директора, и директор, Потуремский Тимофей Семенович, попросил районо, чтобы ему дали другую работу, и уехал в Средний Васюган в детский дом.

В чем он меня обвинил, я до сих пор не знаю. Донос и есть донос. Но когда прежний директор уехал, тот, кто донос написал, занял его место и тут началось мошенничество. Смошенничал он много. Получилось так, что ребятишкам стали баланду в столовой варить. И даже умерла одна девочка от такой пищи. То есть он продукты себе забирал. А потом учителя пожаловались на это, все дошло до сельсовета и в конце концов его посадили.

И вот когда его посадили, начальник НКВД Ямщиков, а он знал меня лично, говорит ему: я будут читать твой донос, и если тут есть правда, ты поднимешь голову, если неправда, то опускай голову. И он как сел, опустил голову, так и не поднял. То есть там все была неправда. И тогда сняли с меня 58-ю статью. Вот так я год ждала расстрела. Мне было уже 23. Пора расстрелять.
— В 1948 году я впервые побывала в Томске. В Томской области тогда было 35 детских домов. И я повезла ребятишек на олимпиаду и спартакиаду. Мои ребятишки на спартакиаде заняли первое место, а на олимпиаде третье место. Помню, как они уговорили меня, чтобы я им разрешила прокатиться на трамвае. Я пошла купила билет каждому и попросила у кассира, чтобы мне дали документ с печатью. Мне же отчитаться нужно, деньги-то казенные. Это был предел их радости — на трамвае прокатились! А потом приходят ко мне и говорят: а на поезде как съездить? Пришлось мне покупать билеты от Томска-1 до Томска-2. В вагоне! И опять они наверху блаженства.

А кормить детей я приводила туда, где сейчас Бистро у мэрии. Обслуживала нас официантка, молодая девушка, но седая вся. После мне сказали, что на ее глазах семью фашисты расстреляли. А она успела спрятаться за шкаф. Потом ее эвакуировали в Томск.
Однажды, помню, рядом с нашими корпусами колхоз капусту посадил. И ребятишки взяли и сломили вилок капусты. Завхоз за ними погнался. А я как раз дежурила ночью. Когда дети с капустой ворвались ко мне, я их быстренько уложила на кровать. Завхоз заходит: кто, как? Ничего не знаю.
— Самое страшное было в детдоме — осознание, что эти дети все сироты. Только один случай был, когда женщина, когда ее сослали, ради того, чтобы трое ее детей попали в детдом и выжили, сбежала. Она получила пайку, оставила ее детям, поручила соседям, чтобы они их покормили. Женщина надеялась, что детей заберут в детский дом. Но потом она все-таки вернулась. А так, чтобы кто-то нашел своих родителей, такого не было.

После войны у одного мальчика нашлись родственники в Кишиневе, и я должна была его туда отвезти. Но я струсила. Потому что после войны очень тяжелое время было. Шайки кругом. Я пришла, а заведующей областного отдела образования была Зимина, имя-отчество не помню. Захожу к ней. Поздоровалась и говорю: так, мол, и так. Она говорит: ты чего, струсила? Я говорю: да. Тогда она дала мне направление в приют, откуда отправляли группу ребятишек, и его вместе с ними должны были увезти на Украину. Запомнила я эту Зимину, какой добрый человек она была.
1953 год. Евдокия (крайняя справа в нижнем ряду) вместе с мамой, братьями и сестрами, родившимися уже в ссылке.
— В 50-м году меня перевели работать в школу, а потом я уехала в Колпашево учиться в педучилище. Когда я закончила учиться, приехала в Средний Васюган, чтобы летом поработать. И директор детдома мне говорит: вот тебе 28 детей — едь в Томск их трудоустраивать. Там уже скопились дети айполовские и средневасюганские, переростки. Кого-то на завод резиновой обуви пристроила, кого-то на шарикоподшипниковый, кого куда. Только двух мальчиков никто не брал. Они были томичами. Когда у них отец погиб на фронте, мама отправляла их на улицу, чтобы они домой что-нибудь приносили. И эти мальчики во всех отделениях милиции имели приводы. Когда я пришла на шарикоподшипниковый завод, мастер у меня их не взял. Он уже позвонил в отделение милиции и все узнал. Директор завода мне говорит, ну вот возьму я их сегодня, а завтра они в милицию попадут. Я привела этих мальчиков в интернат для глухонемых детей на улице Сибирской, чтобы они там хотя бы переночевали. Оставила их там, а наутро они сбежали. Так их и не нашли.
В 1944 году в Томской области в детских домах было 5018 человек.

Из справки Томского облоно о количестве, размещении, материальной базе сети детских домов в области, 10 октября 1944 г. Документ хранится в государственном архиве Томской области.

Евдокия Пахоменко (Обоскалова) умерла 23 мая 2020 года. Ей было 96 лет.
Журналист Юлия Корнева, видеооператор Александр Сакалов,
художник Евгений Мищенко.

6 июня 2020


Запись интервью с Евдокией Пахомовой будет храниться в Государственном архиве Томской области.

Интервью снято в рамках подготовки к съемкам фильма про детские дома в Нарымском крае времен войны и первых послевоенных лет.

Поддержать Экспедиции ТВ2 и съемку следующих документальных фильмов можно по ссылке: https://exp.tv2.today/ По этой ссылке можно выбрать конкретную экспедицию, по итогам которой будет снят фильм и где появится и ваше имя в титрах.