Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать

В поисках баржи
Дневник Экспедиции ТВ2
ДНЕВНИК ЭКСПЕДИЦИИ ТВ2
Как волонтеры искали на Кети затонувшую баржу, на которой в 1930-40-х могли возить в ссылку спецпереселенцев
Гвозди. Лето 2020
Год назад в центр памяти раскулаченных в Палочке, что на севере Томской области, привезли гвозди. Несколько штук — длинные, ржавые, квадратные в сечении. Местные рыбаки проплывали по Кети мимо заброшенного села Кузурова и в одной из проток заметили затонувшее деревянное судно. По виду оно напоминало баржу, на каких в 30-40-х могли перевозить спецпереселенцев к местам ссылки. В центре раскулаченных новым экспонатам обрадовались. И задумали снарядить до баржи собственную экспедицию, чтобы понять — а может ли само судно тоже стать экспонатом?
Участники экспедиции:
Станислав Кармакских
организатор похода на Кеть, столяр, член томского "Мемориала"
Волонтеры
воспитанники и руководители духовно-оздоровительного лагеря "Скиния"
Лариса Муравьева
журналист ТВ2
Александр Сакалов
видеооператор и фотограф ТВ2
Маршрут: Томск — Колпашево — Палочка — Кузурово — Томск

Ориентировочное время в пути: 5-7 дней

Дядя Слава. Утро 5 августа 2021
Двор храма Александра Невского в Томске. В прицепы к двум минивэнам загружают коробки с продуктами, мешки с палатками, баки с канистрами. Загрузка идет по принципу игры в тетрис — очевидно, что у тех, кто за нее отвечает, огромный походный опыт.
Педагогов и воспитанников духовно-оздоровительного лагеря «Скиния» в качестве волонтеров позвал в экспедицию дядя Слава — член томского «Мемориала» Станислав Кармакских. Вместе с центром раскулаченных Станислав выиграл грант от музея истории ГУЛАГа — на постройку в Палочке макета землянки и баржи. Организаторы экспедиции решили, что в идеале макет судна, на котором в 30-е и 40-е возили ссыльных, мог бы быть собран из фрагментов настоящей баржи. Собственно, за ними и едет на Кеть небольшой отряд волонтеров.
«Наша цель — доплыть до затонувшей баржи, каким-то образом ее датировать, — говорит Станислав Кармакских. — Хотим вывезти ее оттуда, чтобы не гнила в реке, а стала музейным экспонатом. Или взять с палубы доски и сложить из них в Палочке периметр баржи — чтобы люди видели, какая она огромная. Говорят, что в протоке близ Кузурова она лежит с 50-х годов. Соответственно, изготовлена была раньше — в 40-х или в 30-х. Конечно, она чудом могла не участвовать в вывозе ссыльных, барж было много. Но, так как только в Томской области вывезли ссыльных примерно 300 тысяч человек, скорее всего, весь речной флот участвовал в этом деле… Эпизодически, конечно — то грузы на барже возили, то людей. По мере надобности».
Исторический факт:
С 1930 по 1933 год в результате межрегиональных и внутрисибирских депортаций в спецпоселениях Сибири оказалось более 500 тысяч бывших сельских жителей, преимущественно крестьян (С.А.Красильников. "Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы").
Место, откуда экспедиция стартует на север, для Станислава Кармакских особое. Храм Александра Невского прежде был тюремным храмом и примыкал к зданию томских арестантских рот. Сто лет назад здесь сидел прадед Станислава — Федор Титков. До революции Федор служил в полиции, охранял Сталина в нарымской ссылке и писал донесение о его побеге. Собственно, за этот бэкграунд в 1920 году коммунисты Федора Титкова в «томдомзак» и определили — «впредь до окончания гражданской войны». Выпустили в 1924-м, хотя, по словам Станислава, гражданская война ни для его деда, ни для общества так и не закончилась.
Скинийцы. Полдень 5 августа
Прицепы к минивэнам забиты под завязку. Поход должен занять дней пять, но вдали от цивилизации всякое бывает. По плану дяди Славы, сегодня вечером должны доехать до Палочки. Завтра — установить там поклонные кресты на безымянных массовых могилах спецпереселенцев 1930-х. Параллельно построить землянку и собрать плот. Плод инженерной мысли Станислава должен будет сплавляться по Кети вместе с катамаранами скинийцев. Он повезет часть походного груза, а потом — фрагменты баржи. Стартовать из Палочки в Кузурово запланировали в обед 7-го. Два-три дня по реке, полдня — на исследование судна. Обратно, в идеале, все должны вернуться 10-го. Ну в крайнем случае, 11-го.
Волонтеров из «Скинии» в возрасте от 8 до 18+ — около десятка. Этим летом они уже были на сплавах, этот поход для них — третий. Несколько человек бегают по асфальту перед храмом босиком — это братья и сестры Филипповы. Они всегда ходят босиком, когда есть такая возможность. На вопрос — «Знаете ли вы, куда и зачем сейчас едете?» — более-менее внятный ответ из них дает только 8-классник Михаил:
— На север едем. Там, говорят, какая-то баржа. Я фотки видел — куча дерева, доски во все стороны торчат. Наверное, на ней этапом людей везли... Мне вчера сказали, что я в поход еду, я ответил — о, класс!
Через пять часов доезжаем до Колпашево и грузимся на паром. Руководитель скинийцев протодьякон Роман Штаудингер оставляет водительское кресло и выходит размяться. Замечает, что паром по своим размерам очень похож на баржи, на которых людей везли в ссылку. Деда его жены Анны (Фаст в девичестве) сослали в 1931 в Палочку. Там Поликарп Ильич Заздравных потерял двух детей и жену.
«Мы не первый раз идем в экспедицию с подростками, но первый раз — не на юг, а на север, — говорит Роман Штаудингер. — Люди спрашивают, что вы, мол, на севере потеряли? А север ведь — это наша Голгофа, где погребены безвинные страдальцы. Люди, которые попали сюда в 1930-40-х, и у многих даже судьбы неизвестны. Поскольку наша команда — юношеская, мы пока сами не знаем, что нам по силам. Надеюсь, что достигнем не только Палочки, где поучаствуем в установке и освящении крестов, но и благополучно двинемся дальше в поисках баржи».
Колпашево. День 5 августа
В Колпашево встречаемся с екатеринбуржцами. Группа тамошних мемориальцев отправилась в автопробег по местам памяти — Томск, 86 квартал, Колпашево... Пробег посвятили своей коллеге Анне Пастуховой. Экс-председатель уральского «Мемориала»* очень хотела побывать в этих краях. Но в апреле, после задержания на церемонии установки табличек «Последнего адреса», заболела ковидом и умерла. Вместе с экспедицией томичей екатеринбуржцы хотят доехать до Палочки, чтобы побывать в музее раскулаченных и поучаствовать в установке поклонных крестов.
В Колпашево два пункта назначения. Первый — Колпашевский яр. Место, где в 1979 году Обь обрушила городской берег и вскрыла массовую могилу жертв Большого террора. На тех, кто ничего не знал, история — как власти варварским способом уничтожали захоронение при помощи буксиров, размывавших яр, и добровольцев, топивших тела убитых — производит большое впечатление. И, пожалуй, еще большее — то, что место двойной трагедии сегодня представляет собой помойку.
Вторая колпашевская локация — дом сына сосланного в Палочку Поликарпа Заздравных. По просьбе племянников — Анны и Михаила Фастов — Анатолий Заздравных разрешает участникам экспедиции устроить небольшой привал на территории своей усадьбы. И соглашается поделиться своей историей.
Анатолий Поликарпович.
Вечер 5 августа
«Я сам родился в Колпашево, а родители мои...
... были сосланы в 1931 году с Алтая, из Бийского района, деревни Большое Угренево. Почему сослали? Потому что тружениками были, работали. Хозяйство было большое у них. Но нанимали работников только на период сенокоса. Рассчитывались со всеми капитально. С кем-то — хлебом. Довольны были все.

Семья была большая. Бабушка моя рожала 18 раз. В живых остались шестеро. Спрашивали бабушку — чем болели? Отвечала — а, лихоманкой. Типа гриппа что-то.
Как ссылали?..
...Хлеб отбирать начали. Силой забирали. Кто против был, тех ссылали. Как негодные элементы. Посадили на баржи. Сначала в Томск привезли. Потом в Палочку. По всей Кети высаживали. И не только. Тут еще речка Шуделька есть, в Инкино берет начало. В общем, по всей Томской области расселяли.

Как я слышал, на Палочку не одна баржа пришла. Там несколько тысяч высадили. В живых осталось совсем мало. Погибли. Ссылали же не только с Алтая русских, там и нерусские были. Наши-то, как говорится, комаров видели, ну а те, с юга, иной раз даже на берег не выходили — погибали.
Местные к ссыльным относились...
...Плохо. Вот, мол, враги народа. Кулаки. Хотели убить товарища Ленина... Потом поняли, что это — труженики. Дед у меня специалист был, сбруи шил.

Рыбы в Палочке было много. Очень. Но ловить не разрешали. Потому что враги народа… Моей бабушке местные женщины маленький бредешочек сделали. А комендант этот бредешок сжег.
У отца было четверо детей, когда их везли...
...Двое умерли по дороге, на барже. Где похоронены, никто не знает. Раньше выкинут на берег и все... А двое померли в Палочке. От голоду (в документах из центра памяти раскулаченных в Палочке записано, что у Поликарпа Заздравных было двое детей — прим.).
Последняя дочка у отца заболела...
...Попросила молока. Бабушка, мать моего отца, дала ему единственную оставшуюся рубаху — иди, выменяй у местных. Это как раз было на Пасху. Отец заходит в дом — а там застолье. Одни мужики, женщин не было за столом. В углу иконка, отец шапку снял, перекрестился. Вот, так и так — дайте молока, ребенок попросил. Хозяин — а ты спляши! Отец у меня тоже маленько с юмором был. Я бы сплясал, говорит, да домовая книга вымрет. И тут мать хозяйская, старуха, подает криночку молока — рубашку не надо, иди корми ребенка. Этот случай я всегда со слезами вспоминаю. Не все же были нехорошие...

Скотина подыхала, так и то не разрешали есть ее. Лошадь сдохнет — закопают. Так ее откапывали и ели. Собак ели. Хотя... Я служил на Дальнем Востоке, так у китайцев, корейцев собачье мясо — первое блюдо...
Как погибла первая жена отца?..
...Комендант повез ее с еще одной женщиной в Белый яр. И больше никто этих женщин не видел. Только у жены коменданта одежда потом их оказалась... Ну а на следующее лето нашли этого коменданта — плыл по реке без головы. А кто его — бог знает... Я даже пытал отца. Он — сынок, да ты что, нет, нет, нет...
Отец сначала на сплаве работал...
...лес сплавляли по реке плотами. Потом он переехал в Кузурово. А потом в Колпашево. Он, вдовец, сошелся с моей мамой, тоже ссыльной — у нее была уже дочка от другого брака (мама Михаила и Анны Фаст). А в 1941 году родился я. До 1947 года ходил с отцом отмечаться в комендатуру.
Была ли у папы и мамы обида на то, что произошло с ними?..
... А у кого не было этой обиды? Такую вещь даже скажу. Когда брали на фронт бывших сосланных, им родители говорили — сынок, воюй за родину, но не за коммунистов! Ну, этого я не говорил, а то меня спрячут — шутка (смеется). Я уже не боюсь ничего…».
Исторический факт:
Из 510 тысяч депортированных в Сибирь в 1930-1933 годах: бежали 133,7 тысяч человек, умерло около 73 тысяч, родилось на поселении 13 тысяч детей. Убыль составила почти половину от числа высланных, а смертность почти в 6 раз превысила рождаемость (С.А.Красильников. "Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы").
Центр памяти раскулаченных.
Ночь 5 августа
Знакомство с Палочкой начинается с ночи в музее. Ирина Янченко и Гульнара Корягина, местные активистки и создательницы первого в стране «музея кулака-лишенца» не стали дожидаться утра, чтобы провести по нему экскурсию.
«Эту странную вилочку нашли в огороде, посмотрели в интернете, оказалось — для лимонов, — показывает новые экспонаты Ирина Янченко. — Наверное, зажиточные, кого сюда сослали, с собой привезли. А еще — щипчики для сахара...»
Центр памяти раскулаченных открылся в Палочке в августе 2020. За два года до этого местная почтальон Янченко и староста храма Корягина обнаружили в окрестностях села несколько массовых захоронений. Стали изучать архивы. Выяснили, что в 1931 году сюда с Алтая выслали 7800 раскулаченных. К 1933-му в живых осталось около 700 человек. Хоронить умиравших от голода, болезней и непосильного труда было некому, и тела складывали в общие могилы. Ямы. Такие ямы есть во всех населенных пунктах, из которых сложилась современная Палочка — Проточке, Городецке, Суйге, Старой Палочке. Рядом с ними завтра и будут устанавливать поклонные кресты.
Облагораживанием мест памяти Ирина с Гульнарой два года подряд занимались на деньги президентского гранта «Живая память эпохи 30-х годов». Параллельно восстанавливали имена высланных в Палочку крестьян. Сейчас в базе данных 1287 фамилий.
Под Центр памяти раскулаченных, то есть под архив и экспозицию из вещей спецпереселенцев, сельская администрация выделила женщинам здание закрытой 11 лет назад двухэтажной школы. Строго говоря, Центру нужно всего пол-этажа. Но несмотря на все меры по изоляции от избыточной площади в отопительный сезон электричества, от которого в центре зависит не только свет, но и тепло, нагорает по 40-70 тысяч рублей в месяц. Таких денег в президентских грантах заложено не было. Поэтому прошлой зимой на свет собирали при помощи краудфандинга. Как переживут нынешнюю зиму — не знают.
Пока же в пустующие классы складывают вещи, которые приносят местные для пополнения экспозиции. Например, найденный в развалившемся доме старообрядческий киот. Его створки запираются на крючки. Так староверы скрывали свои иконы от глаз «никонианцев» — чтобы нечаянно не помолились на них тремя перстами. По соседству — сеялки, веялки, плоскодонки и нечто вроде оттоманки. Деревянная кушетка стояла в первом госпитальном пункте, который открыли в Палочке в 1930-х. На ней между сменами отдыхала доктор — мама Гульнары Корягиной. Сама же Гульнара когда-то преподавала в этой школе географию. В одном из кабинетов на доске сохранился нарисованный ее рукой брахиозавр и подпись: «Весь рост динозавра примерно 12 слонов».
«Детей сейчас мало в Палочке, потому что школу закрыли, — говорит Ирина Янченко. — А школу закрыли, потому что была оптимизация. Бывший глава района Алексей Сидихин несколько раз приезжал, убеждал, что в целях экономии надо закрыть школу. Что нерентабельно ее содержать. Что можем ее оставить, но с 1 сентября школа не будет получать денег вообще. Народ сдался. Школу закрыли. Семьи стали разъезжаться...».
Кресты. День 6 августа
«Сей крест установлен 5 августа 2021 года по благословению епископа Колпашевского и Стрежевского Силуана близ бывшего поселка Городецкий на месте захоронения ссыльных переселенцев из Алтайского края».
Кресты для обозначения мест захоронения спецпереселенцев изготовили на деньги Колпашевской епархии. Три из четырех под руководством иеромонаха Никиты, настоятеля белоярского храма, установили заранее. Последний, рядом с исчезнувшей ныне деревней Суйга, помогали устанавливать томичи и екатеринбуржцы. Заметили, что из лунки для креста никак не может выбраться лягушка. Организовали спасательную операцию. На вопрос оператора Сакалова — зачем столько усилий, это всего лишь лягушка? — ответили, что хоть и маленькая, а жизнь...
Кресты освящали совместно — священник из Белого яра и приехавшие из Томска протоиерей Михаил Фаст и протодьякон Роман Штаудингер, чьи родственники лежат в ямах Палочки: «Молимся обо всех здесь лежащих, младенце Екатерине, младенце Иоанне, Господи, ты всех знаешь имена — в лютую годину коллективизации и раскулачивания сюда сосланные от голода, болезни и непосильного труда скончавшихся…».
Михаилу Фасту 54. Его дед, Поликарп Заздравных, умер, когда внуку было 13. Перед смертью воспоминания Поликарпа Ильича на катушечный магнитофон записала мама Михаила, сводная сестра Анатолия Заздравных. Из этих аудиозаписей известно, что в Палочке у Поликарпа и его детей началась цинга. Дети сами вынимали изо рта расшатавшиеся зубы. У Поликарпа же на всю жизнь осталось от болезни темное пятно на ноге.
«Для чего их сюда привезли? — говорит Михаил Фаст. — Если пытаться осмыслить это с точки зрения общества, государства, идеологии власти, то ни к какому благоразумному ответу тут не приходишь. Просто какая-то полная бессмыслица — зачем уничтожили столько народу? Зачем согнали в эти места? Зачем им надо было осваивать эту территорию, неужели такое переполнение было в Алтайском крае? Не могу ответить».
Кто поименно лежит в пяти ямах Суйги, равно как и в других захоронениях Палочки — скорее, всего, останется неизвестным. Эксгумацией тел и ДНК-анализом никто заниматься не планирует — дорого, да и, по большому счету, бессмысленно. Потомков, которым было бы важно найти, идентифицировать и перезахоронить кости своих предков, не так много. Но теперь места, где лежат алтайские спецпереселенцы, хотя бы имеют обозначение.
«Кресты поставили так, чтобы их видно было издалека, — говорит Ирина Янченко. — В Суйге, например, на выезде. Потому что раньше люди не знали, где эти ямы находятся, с какой стороны вход, с какой выход. Человек уже не будет ходить и искать эти могилки, а может просто поклониться перед крестом».
Самое важное, считает Ирина Янченко, что они добились внесения мест захоронений в перечень объектов культурного наследия области. Теперь можно не опасаться, что их раскопают или застроят.
Места памяти. День 6 августа
Для уральцев Палочка — последний пункт автопробега по местам памяти. До поездки в Томскую область о трагедии этих мест они ничего не знали. Сибирская история откликнулась в них очень живо.
«У нас раскулаченных ссылали подальше, чем у вас, — говорит представитель уральского «Мемориала»* Ольга Иванцева. — Далеко ходить не будем — великая стройка Уралмашзавод. Тетеньки молоточками камни долбили, на дорожку кидали... Мне кажется, это была глобальная репрессия всего народа. Только народ этого еще до сих пор не понял».
«Крестьянство было ликвидировано как класс, — говорит историк, глава уральского «Мемориала»* Алексей Мосин. — После этого крестьянства уже не было. Было колхозное крестьянство, а это совсем другое дело. Советская власть изначально считала главным своим врагом — право собственности. И всячески оно искоренялось, вытравлялось из людей. Мы и сегодня наблюдаем — человек не чувствует себя хозяином на земле... А помимо этого — миллионы репрессированных.

Иногда считают, что репрессированные — это только расстрелянные. Это не так. Если человек попадал в лагерь, то рушилась вся его жизнь. Разрушалась семья, люди гибли в лагерях, а если возвращались, то им трудно было вернуться к нормальной полноценной жизни. Они фактически доживали жизнь. И это коснулось многих миллионов людей. Ведь истреблены были целые слои общества. Целые сословия. Купечество преследовалось и истреблялось. Зажиточное крестьянство — а это хорошие и крепкие хозяева, многодетные семьи. Я уже не говорю о чиновниках, офицерах в царской, а потом в Белой армии. Это все подлежало уничтожению.

А самое главное — советская пропаганда, которая отравляла сознание людей, которая внушала: да, это враги, мы окружены врагами. Мы — осажденная крепость... Это растлевает души. Вот это надо преодолевать, и этого надо не допустить ни в коем случае сегодня. А сегодня мы наблюдаем, что возвращается страх в человеческие души. Это очень плохой признак. Значит дальше с людьми можно делать все, что угодно».
«Мы с бывшей главой уральского «Мемориала»* Аней Пастуховой в 2019 и 2020 году предприняли несколько экспедиций по Уралу, — говорит журналист-фрилансер и координатор «Последнего адреса» в Екатеринбурге Елена Шукаева. — Мы ездили на юг, в Челябинскую область, ездили на Алапаевщину. И я могу сказать, что у вас здесь с памятью гораздо лучше.

В глухих уральских деревнях нет кладбищ, хотя бы полуразрушенных. Там просто какие-то ямы и колышки, которые давно сгнили. Местный подвижник Александр Ботиков из Тавды водил нас по местам захоронений спецпоселенцев — там ничего нет, кроме холмиков и провалов. И он сам ходит и ставит эти кресты. Неофициально. Без такой, как здесь, процедуры отпевания и освящения. У него нет там союзников — такой общности людей, которые бы его поддерживали...

Советская власть сделала очень много для того, чтобы памяти не было. Мы же помним, как наказывали семьи врагов народа. Знаем, что при обыске изымались и уничтожались фотографии. Собственно, я сама толком ничего не знаю про своих предков… Мне не у кого спросить. Об этом не было принято говорить. И, наверное, поэтому люди привыкли жить без этого знания. Привыкли не интересоваться судьбой своего рода. Не задумываться. Это же совсем другое мировоззрение — когда ты знаешь историю, когда тебе с детства рассказывают про каких-то очень далеких предков...

Мне кажется, тогда совершенно сознательно разрушали эти связи между людьми. Они выращивали специального человека. «Гомо советикус», который без рода, без племени, который не знает ничего, кроме партии КПСС. Это, как цыпленок в инкубаторе — кого он первым увидел, того и почитает своей матерью. Вот также выращивали советских детей. Я сама, так получилось, училась в интернате для слабовидящих. И тоже себя во многом ощущала скорее ребенком государства, чем ребенком своих родителей…».
Особые впечатления от поездки в Нарымский край у екатеринбуржца Михаила Борисова. Пару лет назад он узнал, что его дед, обычный московский парикмахер, был сослан в Сибирь весной 1933-го — в рамках кампании по зачистке больших городов от беспаспортных «деклассированных элементов». И судя по письмам из Томской пересыльной тюрьмы, попал в этап, который на барже отправили на печально знаменитый смерть-остров Назино.
«Казнь голодом — это одна из самых страшных казней, и события на Назинском острове я воспринимаю как массовую казнь людей, — говорит Михаил Борисов. — Я испытываю чувство вины за то, что я до сих пор не нашел могилу деда. Я считаю, что каждому должно быть известно, где похоронены его предки. Чтобы можно было прийти и поклониться. Когда я узнал о судьбе деда, я собирался взять катамаран и сплавиться до этого острова. Но тогда началась эпидемия. Поэтому я отложил это дело. Надеюсь, что в будущем я смогу привести к предполагаемому месту гибели моего деда своих внуков».
Землянка. Вечер 6 августа
«Смотрите, какая композиция получилась — серп и молот, — говорит Станислав Кармакских, держа в руках орудия труда. — Молот свой, а серп в этой яме нашли».
Землянку в яме на окраине Палочки дядя Слава возводит по просьбе руководительниц центра памяти. Сруб заранее сделали местные жители. Осталось посадить его на место, смастерить двускатную крышу, поставить дверь. Но яма оказалась несколько больше заготовки. Поэтому, чтобы вписать сруб в рельеф, пришлось потратить лишнее время на опалубку.
«90 лет назад землянки на этом месте, скорее всего не было, эта яма от чего-то другого, — говорит Станислав. — Потому что землянки обычно имели выход к реке. Здесь реки нет, но ландшафт, в принципе, подходящий. Это косогор — значит, дождевая и талая вода будет стекать по склону, а не затекать в жилище. Такое сооружение ссыльные делали себе на первую зиму и лето. Глинобитные печки, нары, блохи, вши — все прелести земной, то есть, земляной жизни».
На изготовление сруба два человека с бензопилами потратили целый день. Еще пара дней ушла на то, чтобы довести его до ума. У спецпоселенцев ни современных инструментов, ни времени не было. Как только их высаживали в тайге, практически сразу же выдавали план по лесозаготовкам. Обустройством занимались по ночам. «Жестокие времена были, злобные», — говорит Станислав.
Центральную балку для крыши — так называемую «матку» — ловко обтесывает топором босоногий Миша Филиппов. Другие скинийцы при помощи лопат работают над интерьером помещения. Дядя Слава руководит процессом со знанием дела. Известного всему Томску столяра и автора необычных скворечников в свое время даже в Швецию приглашали деревянные дома строить. И он строил. Но потом вернулся.
— Зачем вам это надо — тратить время, силы, на то, чтобы рыть в маленькой, находящейся на краю области Палочке землянку, плыть на плоту в богом забытые места на поиски старой баржи?

— Потому что для меня это важно. Хочется, чтобы Россия все же стала цивилизованной страной. А у нас наоборот идет возврат. Видите вон тот дом — там хозяин флаг СССР вывесил... Мне не хочется, чтобы мои дети жили при коммунизме. Потому что везде, где был коммунистический режим — сразу начинались репрессии, тюрьмы, инакомыслящих на дыбу.

— А что не так с этим режимом?

— У меня нет ответа. Только понимание, что это были социальные преобразования на крови: «Мы загоним вас железной рукой в счастье, а кто недоволен, или кто нам не нравится, тех ликвидируем». Были же и среди буржуев люди, которые в коммунизм поверили. И даже работали на советскую власть. В министерствах сидели. Офицерами были. А все равно, пришло время, и все попали под раздачу. Сначала их лишили избирательных прав, а это был волчий билет. Это значило, что лишили вообще всего. Дети не могли учиться ни в вузах, ни в техникумах. Ты не мог ни на какую госслужбу устроиться, ни на один завод. Только в частные артели, лавочки, или калымить ходить по улицам, бабушкам дрова рубить. Людей просто выкинули из жизни — экономической, любой вообще. И все. Иди, помирай. А потом, в 1937-38, еще и расстреляли. Брали списки «бывших», и по этим спискам формировали заговоры антисоветские контрреволюционные…
Разговор прерывает вернувшийся из полей Саша Сакалов. Ворчит — хотел снять лирический ролик для инсты, но пасторальную идиллию разрушили старые покрышки, торчащие из ручья-Проточки. Возникает тема собственности и гражданственности:
— Советского человека приучили, что все вокруг государственное, — говорит Станислав Кармакских. — Хотя по конституции, вроде как, недра принадлежат народу, но все это на самом деле ерунда. И получается, что человек относится ко всему, как хищник. Что-нибудь спилить, украсть, бросить…Вот я в Швеции видел — идет мигрант, бросил на землю обертку от конфеты. Следом идет шведка — «ай-ай-ай», подняла — она не может просто пройти мимо мусора, ее выворачивает от того, что где-то грязно. А того — нет.

— То есть, отдельно существует какое-то государство, а я сам по себе…

— Почему «какое-то»? Это мое государство. Которое меня давит. Унижает. Которое надо мной издевается. А я ему мщу. Я ворую на работе, я бросаю мусор. Потому что это — чужое государство. То есть у человека злоба затаенная — там налоги содрали лишние, там не доплатили, там недодали... Человек с рабской психологией считает, что ему кто-то что-то должен дать. Вообще же, государство просто не должно мешать человеку. И наоборот, стимулировать его к тому, чтобы он что-то делал сам. Потому что частная инициатива — это то, на чем держится весь нормальный мир. Не какой-то дядя министр в Кремле за меня должен думать, как я борщ варю, и сколько мой борщевой набор стоит. Идет он в баню со своим борщевым набором, я сам о себе позабочусь. Это моя земля, я ее приберу, я буду о ней заботиться. А если сделать кучу штрафов, и кучу полиции, которая будет ходить за всеми, следить, кто бросил бумажку — это ничего не работает. Человек должен чувствовать, что он на этой земле хозяин. Тогда он по-хозяйски будет относиться и к людям другим, и к земле, и к государству. Он будет платить налоги честно, потому что он знает, что эти налоги пойдут на добрые дела. А рабовладельческое государство — это тупиковая ситуация.
Кон-Тики 2.0
7 августа
Утром стало понятно, что стартовать на поиски баржи, как планировали, в обед не получается. Не на чем. Точнее, с катамаранами скинийцев все в полном порядке — их довольно быстро надули и собрали. А вот за строительство плота пока даже не взялись.
Конструкция, по замыслу дяди Славы, должна иметь размеры 6х6 метров. Уйти на нее должно полтонны горбыля, который заранее завезли на берег местной речки Анги. А еще дядя Слава привез из Томска шесть пустых емкостей объемом 200 литров — их решили приладить к днищу плота для повышения плавучести.
Над плотом весь день трудились скинийцы. Дальнейшее развитие событий иллюстрирует переписка с главным редактором ТВ2 Виктором Мучником:
— (фото) Наш маленький плот
Назовите его Кон-Тики :)
— (четыре часа спустя) Хотите новость? Он утонул
Хорошо, что не с вами. Слишком много железных деталей?
Слишком маленькая грузоподъемность
Жаль бальсы в Сибири нет. Она не тонет.
Сосновый горбыль — не бальса. Так что даже после инженерного апгрейда конструкции, средняя часть плота по-прежнему слегка уходила под воду. Решили сделать на ней что-то вроде помоста, куда сложить вещи, которые мочить не следует — вроде электрогенератора или камеры Александра Сакалова. Ну, а всему остальному — канистрам с питьевой водой, части походного груза и паре рулевых немного воды не повредит. В конце-концов, август. И довольно теплый.
2 км до Кети. 8 августа
Отплываем в обед. Три катамарана с волонтерами-скинийцами и плот. Так как в протоке Кети Анге вода стоячая, плот надо буксировать. Поначалу кажется, что 4 км до реки пройдем часа за два и до вечера вниз по течению сплавимся еще километров на 10. Всего до Кузурова по Кети — 55 км. Если исходить из того, что скорость течения 3-5 км/ч, то до баржи можно к вечеру следующего дня добраться.
Реальность оптимистичные планы разрушает сразу же. Буксировать груженый плот весом в тонну — нереально тяжело. Даже трем катамаранам в связке. Часа через два встречная моторка сообщает, что до Кети — 2 км. Гребем, воодушевившись. Встречные моторки через полчаса, час, и еще через час продолжают подбадривать тем, что до Кети 2 км. Кеть появляется на закате. 4 км мы преодолевали больше 6 часов. Кажется, мы не доплывем до Кузурова завтра.
Туман. 9 августа
Дядя Слава решает отчалить на плоту от лагеря в 5 утра. Плот идет медленно, катамараны — быстро. Так что скинийцы успеют выспаться, позавтракать, свернуть палатки и спокойно догнать ушедших в туман на маленьком плоту. За компанию с ним отправляется Александр Сакалов.
С подъемом в 8 утра становится понятно, что ребята уплыли в молоко — туман такой, что не видно ни противоположного берега, ни реки, ни стоящей в 10 метрах палатки. Саня Сакалов потом вспоминал, что был момент, когда им, сидящим на плоту, было непонятно, в какую сторону они плывут и плывут ли вообще. Через какое-то время плыть они действительно перестали. Плот сел на мель.
Волонтеры находят плот в районе обеда. Принимается решение отбуксировать его к берегу и оставить там на приколе. Увы, как самодвижущееся плавсредство Кон-Тики оказался несостоятельным. А если вновь тянуть его на буксире, то сплав затянется на месяц.
Доцент из Сургута. 9 августа
«Подгребай! Табань...». Два человека из экспедиции не ожидали, что им придется взять в руки весла. Это я и историк из Сургута Александр Иванов. Мы оба рассчитывали сплавляться на плоту, чтобы иметь возможность записывать интервью и вести разговоры на исторические темы. Но тягловая сила на катамаранах оказалась нужнее.
Экспириенс оказался впечатляющим. С непривычки к физическому труду болело все, включая пальцы. Обувь, если это не болотники выше колен, оказалась совершенно бесполезной — причаливать в ил и ходить по песчаным берегам проще было босиком (привет семейству Филипповых): ноги отмыть проще, чем высушить кроссовки. Сплав со скоростью течения мимо безлюдных берегов вполне давал представление о том, что видели 90 лет назад плывущие в ссылку крестьяне. А поиск мест для ночевки — чего им в глухой тайге стоило бояться.
Так, причалив вечером к песчаной косе, на которой было удобно разбить лагерь, пришлось срочно сворачивать выгрузку и плыть дальше. Оператор Сакалов наткнулся на берегу на свежие медвежьи следы. Через полтора часа сплава вниз по течению отыскали новое подходящее место для лагеря. Увы, медвежьих следов там оказалось еще больше. Ночью было страшно — рядом с палаткой девочек кто-то шуршал и похрапывал. С утра стало понятно — лось ходил. Рыбы в Кети действительно оказалось очень много (не обманывал Поликарп Заздравных своих детей) — в свете фонаря ночью река просто серебрилась от чешуи. Но заходить в реку надо было осторожно — дрейфующая по течению палка легко могла оказаться гадюкой.
Доцент сургутского университета присоединился к экспедиции томичей, так как исследует тему крестьянской ссылки. И с профессиональной точки зрения — Александр Иванов защищал диссертацию по депортации калмыков на территорию своего региона. И с семейной — его бабушка жила на поселении в Коми, а дедушка в Воркутлаге отбыл 9,5 лет. Особенно интересует доцента проблема исторической памяти:
— Акторы памяти — такие, например, как «Мемориал», РПЦ — занимаются созданием определенных моделей памяти, увековечивая ее. Православная церковь везде подчеркивает, что пострадали православные христиане. Понятие «новомученики» появилось. «Мемориал» репрессии с точки зрения прав человека рассматривает — как жертв политического режима. Я изучаю различного рода организации, отдельных лиц, активистов, которые занимаются исторической политикой и политикой памяти. Беседую с этими людьми. Пытаюсь ответить на вопрос — это вообще один из центральных вопросов — каким образом наше общество проговаривает эту травму и объясняет для себя эти трагические события. В данном случае трагические — они могут быть и героические, историческая память, она разная.

— И что нам с этой травмой делать? Действительно очень тяжелый опыт прошлого...

— С моей точки зрения, чем больше будет публичности, чем больше будет разных точек зрения и чем больше мы будем вносить определенности в эти вопросы, тем лучше. Понятно, что всегда будут определенные сомнения. Насчет количества жертв, например. Не нужно думать, что откроют архивы, и мы всех до одного узнаем. Скорее всего, не узнаем. Но чем больше будет определенности, тем менее проблемным вопросом это будет для общества.

— Как относитесь к кейсу Дениса Карагодина? Нужно ли называть имена палачей?

— Я думаю, мы должны их знать. Вопрос ответственности должен решаться на базе общественного консенсуса. Конечно, мы не можем просто сказать — давайте проведем Нюрнбергский процесс, и всех палачей привлечем к ответственности! Как правило, создаются специальные комиссии для проработки этих вещей, потому что все бывает неоднозначно. Мы и здесь неоднократно слышали, что были хорошие коменданты, были плохие. Но имена их мы должны знать. И биографические их данные — с тем, чтобы помочь родственникам репрессированных восстановить справедливость. Как в случае Карагодина. Это же случай о том, что человек захотел узнать всю правду о смерти своего прадеда. Он имеет на это право. Он имеет право знать — кто его убил, когда это произошло и так далее. Почему людям отказывают в этом? Понятно, что кому-то это может быть неприятно. Но, с другой стороны, если мы признаем преступлением сам расстрел, очевидно, что человек, который его совершил, должен какую-то хотя бы моральную ответственность понести. Другой вопрос — о масштабах этой ответственности. И в государственном масштабе, конечно, это долгий процесс, который займет, может быть, десятилетия.
Дядя Саша. Утро 10 августа
Два дня сплава позади, а до Кузурова все еще километров 35. То есть, минимум пару дней хода на катамаранах. Если без фанатизма. Мы с Сакаловым планировали вернуться в Томск уже этим вечером, поэтому решаем события форсировать.
Еще в Палочке мы нашли человека с моторкой, который пообещал забрать нас от баржи 10 августа (согласно первоначальным расчетам, мы должны были уже до нее доплыть). Найти такого оказалось нелегко. Почему-то никто не хотел ехать в медвежий угол даже за гонорар и бензин в придачу — в Палочке бензин не продают, заправиться можно или в Белом яру, что в 40 км, или в Колпашево, что в 80 км, так что бонус неплохой. Единственным, кто согласился, оказался местный житель Александр Колпашников. У него был свой резон — он открыл ютуб-канал и был заинтересован в контенте.
Накануне, в том месте, где плот сел на мель, Саня Сакалов, стоя по пояс в воде, поймал слабый сигнал единственного, доступного в этих местах оператора. Дядю Сашу Колпашникова мы попросили забрать нас не от баржи, а с какого-то из берегов Кети, куда доплыть успеем (если тумана не будет, то палатки будут видны с реки) — потом довезти до баржи и через пару часов вернуть в Палочку. Туман утром 10 августа был. Но дядя Саша не промахнулся. Спасибо ракетнице, которую брали для отпугивания медведей.
Доплыть на моторке до баржи решил и Станислав Кармакских — чтобы заранее исследовать судно в ожидании волонтеров. По дороге дядя Саша рассказывает, что когда-то сам водил по рекам баржи, только уже железные — пять навигаций отработал. Тихоходный транспорт — чуть больше скорости течения идет. Прямо как в те времена, когда его бабушку с родителями с Алтая в эти места везли:
— Высылали тех, кто что-то имел. Крестьяне же, которые коммунистами себя считали, часто не имели ничего — просто работать не хотели, как бабушка говорила. Когда ее семью ссылали, все поотобрали для Советов. А в доме все поизуродовали. По словам бабушки, прямо шашками рубили — косяки, вещи... У них батрак был, мужичишка — по хозяйству управиться, в стайках прибрать, на покосе помочь. Жил в их доме, комнатушка у него своя была. Кормили его. Все, как положено. Так, когда бабушку с родителями забирали, он плакал и просил, чтобы его забрали с ними. Я, говорил, просто умру — ни покушать негде, ни одеться, ни обуться... Родители тогда прихватили с собой, что можно было — что-то покушать, половички, сундучки. Сюда с этим и приехали. Первую зиму все землянки копали. У кого тряпки какие были — тот дверь мог завешать, или укрыться хотя бы. Голод, холод. Умерло очень много народу. Я думаю, их как класс уничтожить хотели.

— А зачем?

— Не знаю, политика — дело тонкое. Чтобы не было богатых и бедных. У нас же так советская власть пришла: все фабрики, заводы — рабочим, землю — крестьянам. Ну и где? Как было все у богатых, так и осталось... Правительство шибко не заботится, зарплаты маленькие, пенсионный возраст подняли — на работе теперь помирать, что ли...

— А почему люди, которых ссылали, не сопротивлялись?

— А как сопротивляться-то будешь, они же за угол и в расход. Шибко-то никто не разговаривал — «хочешь-не хочешь»... Ну, на барже-то беглых было много. Кто вплавь уходил, кто решал, что лучше в тайге сгинуть. Иной раз думаю, вот жил бы я сейчас на Алтае — может, получше было бы. Люди же места для жилья выбирали хорошие. А не вот так — в болото закинули и живи, а вокруг цивилизации никакой.

— Но вы-то из своего болота так не выбрались?

— Не хочу, родина моя тут. Так воспитан был с детства — люби свою родину. Работа была, жизнь шла. Сейчас я уже не хочу никуда, 51 нонче будет уже. Куда? Рассчитывал на пенсию, как положено, в 55. Ну, не светит. Будем жить. Технику кое-какую нажил, дом отремонтировал мало-помалу — срываться неохота. Корни мои тут, был бы откуда-нибудь, может и была бы тяга уехать.

— А если вдруг, как раньше, придут забирать все?

— Ну, по возможности, покусаемся.
Баржа. День 10 августа
Часа через полтора моторка притормаживает. Вдали, сквозь заросли осоки, просматривается деревянный остов. Нам повезло. Большая вода, стоявшая здесь еще в конце июля, к середине августа спала. Деревянное судно почти целиком оказалось на суше. Увы, сохранилось оно очень плохо. Большая часть корпуса сгнила. Дядя Слава с дядей Сашей делают рулеткой замеры. Длина — 35 метров, ширина — 8.
«Мои предположения, что это 30-е годы пока оправдываются, — говорит Станислав Кармакских. — Потому что здесь много вещей, которые на это указывают. Гвоздей квадратных, кованых, очень много. Современных, катанных, которые станок уже делал — мало. И это, скорее всего, позднейший ремонт. Гайки в основном квадратные. Шестигранных, поновее — тоже мало. Нашли печку типа буржуйки, только огромную. Тросы от трелевочника очень старые — чтобы кончик троса не распускался, его в кузне заклепали металлической болванкой. Кнехт литой старинный нашли. А еще вот такая штука непонятная лежит посередине — это могло быть рулевое бревно. С его помощью могли управлять баржей. Это то, чего мы не сделали на плоту и попали на мель».
У Станислава есть примерно полтора дня, чтобы детально изучить судно. Сделать замеры, чертежи и фотографии всех его частей. Отыскать фрагменты для будущего макета баржи в Палочке. Уже очевидно, что от идеи куда-то перевезти само судно, разобрать его и собрать заново, придется отказаться. К моменту, когда до баржи доплывут на катамаранах волонтеры-скинийцы, всю предварительную работу Станислав планирует закончить. Это сэкономит время.
Тем более, что стоянку у баржи делать негде, да и вообще из экспедиционного графика выбились. Для ребят же он проведет экскурсию, прочитает об устройстве барж лекцию, и можно будет сразу же двигаться дальше:
— Расскажу, как это строили, что такое шпангоуты, форштевень, киль, ватерлиния. Какого водоизмещения эта баржа могла быть. Сколько людей могла вывезти за раз.

— И сколько она могла перевезти за раз?

— Ну, тысячу могла, если плотненько набить ее. Не по-человечески, не как в вагоне-купе. Палочкинские рассказывали, что их везли под открытым небом. Значит, их везли на такелажке — у нее внутри огромные пространства. Люди говорят, в мае и снег им падал на голову, и дождь. На этой барже мы обнаружили один люк в начале. Посмотрим, был ли такой же с другой стороны. Это могла быть и такелажка, и сухогруз — с полноценной палубой. Тогда люди могли сидеть внутри.

— А почему люди покорно грузились в эти баржи? Не сопротивлялись? Вот их несколько сотен, понимают, что несправедливо. Да и после гражданской войны всего 10 лет прошло — тогда каждый, наверняка, представлял, как оружие в руках держать...

— Ну, может, не знали, куда едут и надеялись на лучшее — ну, переселяют, ну, в Сибирь, туда и Столыпин людей переселял, никто же не умирал тысячами. А, скорее всего, уже выбили к тому времени всех, кто мог сопротивляться... Потом, когда у тебя дети мал-мала меньше, куда ты насопротивляешься? Они же заложники — придут, поубивают... А мы уже люди, неспособные сопротивляться. Так, бухтим в Фейсбуке потихоньку. Пойти на выборы и показать им кукиш мы уже — большинство, не все — не способны. Я знаю, что мы эту тему должны развивать. Рассказывать для того, чтобы это больше не повторилось. Чтобы люди знали правду, потому что лжи на эту тему бесконечное количество. Невероятная пропагандистская машина. Говорите про гражданскую войну, что она там 10 лет и кончилась — ничего подобного! До сих пор не кончилась. Телевизор послушайте, так загаживает мозги, что люди превращаются в ксенофобов и их трясет от чужого мнения. Гражданская война продолжается, она просто переместилась в интернет. Хорошо, что мы сюда молодежь привезли. Пусть посмотрит. Прикоснется немного к этому делу.
Исторический факт:
Самым масштабным крестьянским выступлением в Западной Сибири стало Муромцевское восстание. Весной 1930 года оно охватило 28 населенных пунктов. В нем участвовало до 1,5 тысяч человек. Потери со стороны восставших — 31 человек, власти — 6 человек. После подавления восстания были арестованы 1010 человек. Осуждены — 441. Расстреляны — 61.
Возвращение. 13 августа
«Это — баржа? Она так близко? Привет, Робинзоны!»

На кадрах, снятых на девайсы участников экспедиции — момент встречи дяди Славы со скинийцами. Цель достигнута. Баржа найдена. Осмотрена. И осмыслена. В Томск все вместе возвращаются под вечер 13 августа. Не столько уставшие, сколько серьезные. Встречаем их с Александром Сакаловым там же, откуда уезжали — во дворе Храма Александра Невского. Спрашиваем о впечатлениях. Они — сильные.
Анна Штаудингер: «Ведь это делалось от лица закона...»
«Эмоции распирают... Многое увидели из того, что знали в теории. Когда это проходишь таким образом, испытываешь жару, холод, дождь, ветер — конечно, наши испытания ни в какое сравнение не идут с тем, что людям выпало — то как будто слегка прикасаешься к тому, что нашему народу досталось.

Когда доплыли до баржи, было ощущение, словно затонувший ковчег нашли. Затем пришло ощущение причастности. Смотрели, какой высоты трюмы на барже, на которой могли вести людей в ссылку — 1.70 м. Я сразу представляю: у меня сынок 1.80 м. В каком состоянии он должен туда заходить? Тогда ведь тоже были высокие люди... Как они на этой барже сидели? За что могли держаться? Это все переживается... Одно дело — просто фраза: «Их везли на барже». А другое — когда ты идешь по этим доскам прогнившим...
«...Нам было чуть-чуть легче — мы хотя бы километраж знали. Знали, куда плывем. А там-то были люди, которые не представляли, куда их везут, зачем их везут, что с ними будет? Вообще, сама по себе Сибирь, природа — прекрасны. В лес заходишь — там все в грибах, в ягодах, река рыбой кишит. Все хорошо, пока ты в палатке, в сухости, а не под дождем. Но если отойти на два метра от палатки, лечь на этот мох — совсем другие будут ощущения. Дедушка говорил, что их не охраняли. Когда видишь это место, понимаешь, что бежать там некуда. Куда? К медведю на обед? Очень редкие места, где можно хотя бы причалить. На песок поставить палатку. А если у тебя нет палатки? А если тебе не на чем плыть?

Вот вы про сопротивление спрашиваете. Представьте, было бы вас 300 и грузили бы вас на баржу. Чтобы вы стали делать? Я — не знаю. Это нужно быть каким-то бандитом, чтобы сопротивляться. Ведь все делалось от лица закона. Мне кажется, многие думали — мы же не виноваты, они разберутся. Нас вернут, все будет хорошо... Бабушки нам пели частушки: «Увидели баржи, думали, за нами, а привезли пилы с топорами». Они ждали, когда придет следующая баржа, когда их заберут, освободят, вернут на родину — у них там дома остались, скотина. Конечно, когда они понимали, что уже нечего терять — они бежали. Мой дедушка бежал после того, как схоронил двух детей и жену в Палочке...
«...Для народа это была трагедия. Вот говорят «цель оправдывает средства» — такие средства никакие цели не оправдывают. Захотели в Сибири сделать новые поселки — привезли несколько тысяч и похоронили там. Ну, есть там теперь какое-то село, которое совершенно неперспективно, ничего не производит, ничего не делает, школу в нем закрыли, живет там очень мало людей. Все, кто может оттуда уехать — уезжает. Какая была цель? Высокая благородная? Для этого надо было там столько нахоронить?».
Александр Иванов: «Мы не видим за цифрами в истории людей...»
«Мы по дороге обсуждали: а вот если бы нас закинули к этой барже на несколько суток без продуктов, палаток, инструментов — как бы мы смогли развести костер, себя обогреть, элементарный кров получить? Это очень сложно. А людей туда бросали неизвестно на какое время. На верную погибель.

История у нас часто воспринимается как собрание дат, цифр. Расхожая фраза есть: гибель отдельного человека — трагедия, а гибель миллионов — статистика. У нас так и получается, что люди не видят за этими цифрами людей. Поэтому само по себе соприкосновение с той реальностью — это очень большой шаг к очеловечиванию нашей истории».
Исторический факт:
За период с 1930 по 1937 на территории нарымских комендатур было раскорчевано и расчищено от кустарника и мелкого леса 139 тысяч гектаров. Площадь посевов под пшеницу увеличилась с 285 га до 13 тысяч га. За это же время в Нарымском крае было построено 16 детских домов, в которых было размещено 3300 сирот спецпереселенцев.
Роман Штаудингер: «Не надо прятать свою Голгофу...»
«Мы поняли про себя многое. Мы не знали маршрут, не знали эту реку, не было людей, которые проводили бы нас до баржи — но мы все преодолели. Мы пощупали историю руками.

Очень впечатлили нас две женщины из Палочки, которые сумели вдвоем много сделать. Буквально вчера, когда мы отъезжали, в этот маленький умирающий поселок в 240 жителей, где даже школы нет, приехали итальянцы. Вот эта деятельность по восстановлению памяти позволила по-другому посмотреть на это место. Потому что это наша сибирская Голгофа. И не надо ее прятать. Она не дает нам расслабиться, забыть свою историю. Потому что завтра может произойти то же самое...
«...Зачем это детям? Сейчас идет рефлексия. Мы были в дороге весь день, и я слушал детей — они очень взрослые вещи подмечают. Дети в этом походе были наравне со взрослыми. 19-летняя Маша взяла на себя ответственность за кухню. Вставала в пять утра, готовила сразу и завтрак, и обед. Завтраком кормила ребят сразу, а обед перекладывала в термоса, чтобы пообедать на плоту...

Пять дней провели на воде. В экстремальных ситуациях дети не паниковали. Последний день сплава просто проливной дождь шел. И не было ропота, все понимали — а что толку роптать? Команда должна быть слаженной. И если мы друг друга будем поддерживать, то быстрее достигнем цели».
Влад Воднев: «Столько людей остались без имен, для государства они были никто...»
«Поездка была потрясающая в том плане, что мы могли лицезреть этот монумент трагедии советского времени. Баржа, конечно, оказалась в гораздо худшем состоянии, чем мы предполагали... Она очень большая — говорит о том, сколько людей перевозили. И ведь она не одна, сколько еще таких барж по всей Сибири. И вообще это ужасно, сколько людей остались без имен, для государства они были — никто. Просто пропали, исчезли для близких, родных, друзей».
Вильгельм Штаудингер: «Тут наши предки...»
«Надо ли помнить историю, которой невозможно гордиться? Конечно, надо. Потому что космос — это круто, но тут наши предки. Вот у меня там прадедушка был, возможно, он на этой барже плыл. Я думаю, у других там тоже были родственники и им тоже нужно об этом знать».
Миша Филиппов: «Из нас через год остался бы один, и не факт, что я»
«Я надеюсь, что такого больше не будет. Вот я посчитал, нас тут примерно 14-15 человек. Туда свезли порядка 8000. А через год осталось 700. То есть из нас через год остался бы один. Если повезет, то 2. И вероятность того, что там останусь именно я — очень маленькая. Мне это не нравится».
В качестве послесловия. Екатеринбуржец Михаил Борисов, который хочет отыскать могилу своего деда на острове смерти Назино, возможно, станет одним из героев нового фильма ТВ2. В планах редакции — продолжить документальный цикл «Антропология террора» серией «Остров». Вы можете помочь нам в создании этого фильма, поддержав наш краудфандинговый сбор, который скоро стартует на платформе «Сила слова».
*Решением Минюста екатеринбургское общество «Мемориал» внесено в реестр организаций, исполняющих в РФ функции иностранного агента
Автор текста: Лариса Муравьева
Авторы фильма: Лариса Муравьева, Александр Сакалов, Сергей Коновалов
В тексте и в фильме использованы фото и видео Романа Штаудингера, Александра Иванова.

ОКТЯБРЬ, 2021