Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Убийство в интернате
17 декабря 2020 года мать и бабушка 15-летнего Жени Ерошевского с тяжелой формой аутизма привезли его в интернат за 200 км от Томска. Они попрощались у калитки - дальше было нельзя, пандемия. Через два дня сотрудники интерната нашли Женю мертвым.

К нам в редакцию попали записи момента его гибели с камер видеонаблюдения. О том, как и почему произошла трагедия, мы сняли документальный фильм.
ЖЕНЯ
Женя родился в Томске в 2005 году. В детстве ему поставили диагноз – аутизм, он стоял на учете у психиатра и пил таблетки.

Его мать окончила медицинский университет в Томске, но после получения диплома не работала, занималась ребенком. Бабушка Галина Кадочигова почти всегда была рядом с внуком. Четыре года назад умер отец Жени. После этого бабушка стала еще больше времени находиться с внуком и помогать дочери.
«Женя был единственным долгожданным внуком, — говорит бабушка Жени Галина Кадочигова, — Рос нормальным ребенком, все было хорошо до 2,5 лет. Потом поставили диагноз - аутизм. Я была с Женей 24 часа в сутки и днем, и ночью. Мы с ним жили в одной комнате, спали на разных диванах. Он вставал ночью, я тоже. За руку меня брал, он без меня не мог. Женя не переносил шум, даже от стиральной машины, у него начинала болеть голова. Его раздражали крики. С самого детства пил тяжелые таблетки. Но последнее время таблетки перестали помогать. За последний год он лежал в больнице три раза, ему не помогали уколы».

Мама Жени Елена Ерошевская вспоминает, что в детстве он был любознательным и жизнерадостным, любил музыкальные игрушки.

Отдать мальчика в Тунгусовский дом-интернат советовали врачи.

«Все врачи нахваливали это место, – рассказывает Елена, – Нам говорили, что там о Жене позаботятся. Мне было жалко его туда отдавать. Как он там будет справляться без меня? Он же домашний ребенок. Я думала, что это как пансионат, что там ему будет хорошо».

Впервые в интернат в Тунгусово Женя попал три года назад, когда ему было 12 лет, и находился там полгода по путевке от департамента семьи и детства. Потом вернулся домой в Томск. Так было три раза. Когда матери Жени нужно было поправить здоровье и сделать ремонт дома, мальчик ехал в интернат.

Младшая медицинская сестра Олеся Бердникова рассказывает, что когда Женя приехал в самый первый раз в интернат, то его отправили в изолятор.

— В изоляторе он психовал и нервничал, потому что сменилась обстановка. Кричал и рвал на себе одежду. Даже разбил ногой пластиковое окно. Говорили, что Жене тут не место, невозможно было с ним совладать.

Дядя Жени Игорь, вспоминает, что бабушке и маме тяжело было воспитывать мальчика, но они его не бросали. Игорь работает в такси, всегда помогал отвозить Женю в интернат, сейчас возит родственников на суды в Молчаново, что находится в 200 км от Томска. «Ну, хоть бы кто-нибудь попросил прощения».
День убийства
Случившееся в интернате в Тунгусово записано на камерах наблюдения. Раннее зимнее утро. Комната для занятий, там стоят телевизор, диван, столы и игрушки. В комнату заходит сотрудница интерната Валентина Клевцова с палкой в руках и затаскивает Женю в комнату. У Жени связаны руки. В комнате никого нет. Валентина начинает бить мальчика пластмассовой палкой от пирамидки, гоняет его по комнате. У Жени в тот момент был приступ. Он отбивается ногами. Руки у него связаны ими он прикрыться не может. Сотрудница дома-интерната загоняет Женю в угол и продолжает бить около пяти минут. Потом уходит по своим делам.
Вход в интернат
В комнату приходят другие воспитанники интерната. Мальчики разного возраста. Самый старший из них 18-летний Максим Степанищев. Парень выделяется среди воспитанников. Он больше 100 кг весом. Дети разбредаются по комнате, кто-то садится за стол, кто-то качается из стороны в сторону, многие смотрят телевизор. Появляются еще сотрудники интерната.

Неожиданно Женя встает с дивана и пинает телевизор. Максим подходит к Жене, хватает его. Подходит Клевцова и опять лупит Женю палкой.

По словам адвоката Максима Юлии Копейкиной, из показаний очевидцев следует, что кто-то из сотрудников интерната говорит Максиму: «Держи его».

Дальше на видеозаписи Женя лежит на полу лицом вниз, сверху сидит Максим больше 17 минут. Кто-то из других мальчиков держит Женю за ноги. В комнате находятся несколько сотрудников интерната, другие дети. На происходящее реагируют спокойно. Никто из персонала интерната не попытался снять Максима с Жени.

В комнату заходит медик, на нем нет специальной формы, в отличие от других сотрудников. Медик ставит лежащему на полу Жене укол, Максим встает. Медик не проверяет состояние Жени ни до укола, ни после.

Судя по видео, сотрудники все еще не замечают, что Женя не дышит. Он продолжает лежать лицом вниз на полу, все занимаются своими делами: медик чем-то натирает еще одного ребенка, воспитатель сидит за столом с мальчиком и помогает выполнять задания в тетради.
Чем страшно видео? Обыденностью. Мальчик лежит на полу. Сотрудники никак не реагируют, кто-то ковыряется в телефоне, кто-то вышел из комнаты. Другие мальчики выполняют то, что им сказали взрослые. Максима использовали в интернате как рабочую силу, до сих пор непонятно, почему после 18 лет он оставался в интернате. Максим послужил опосредованным орудием чьей-то воли. Воли взрослого человека. С его уровнем развития умственного, интеллектуального он не способен понимать значение отдаваемых ему команд. Он привык подчиняться. Он вырос в системе подчинения. И для него нарушить приказ, ослушаться – это нарушение гораздо больше, он не способен осознать, какие последствия повлечёт вот это вот выполнение приказов. Поэтому мы считаем, что он не виновен».
Юлия Копейкина, адвокат Максима
В 2019 году уполномоченный по правам человека в Томской области Елена Карташова посещала Тунгусовский дом-интернат и видела детей со связанными руками. По ее словам, сотрудники интерната фиксировали детей пеленками, хотя это должен делать врач, а данные о фиксации должны содержать обоснование этой меры и вплоть до минуты записываться в журнал.

«Я хорошо знаю о том, что произошло в Тунгусово, — говорит Елена Карташова. — Меня не покидает чувство стыда. Стыд перед родными подростка, трагически погибшего в государственном учреждении. Стыд перед инвалидом Максимом, судьбу которого теперь будет решать суд. На самом деле в этой истории две жертвы. Женя и Максим. Максим в силу своих особенностей не смог оценить свой вес, когда садился на Женю. Я убеждена, что Максим, по указанию взрослых сидевший на связанном мальчике, сам жертва какого-то вывернутого наизнанку воспитательного процесса. Он привык слушаться взрослых и доверять им. Максиму сейчас самому нужна помощь и реабилитация».
МАКСИМ
У Максима первая группа инвалидности с детства по зрению. Он почти слепой, очень полный. У него много сопутствующих диагнозов. Почти не говорит. Родился в деревне Лязгино, что находится в 14 км от Томска. Жил с родителями в ветхом деревянном доме. Сейчас дом пустует.

«Это жилое помещение содержалось в антисанитарном состоянии», - говорится в решении суда, который лишал родительских прав отца и мать Максима.

На судебное заседание в 2011 году о лишении прав они не явились. «Родителям мальчика неоднократно предлагалось лечение от алкогольной зависимости, оказывалась материальная помощь», - говорилось в решении суда. Максима забрали в приют в Томск. Родители сына там не навещали и не звонили, не передали ему даже зубной щетки и не пытались вернуть Максима в семью. В детском доме в Томске ребенка пытались устроить в приемную семью, но в анкете Максима стоят больше десятка отказов. «Гипотетическая семья желания знакомиться с ребенком не изъявила».

У Максима есть три сестры, которые тоже попали в детские дома. Двух девочек усыновили иностранцы. Это произошло еще до принятия закона «Димы Яковлева», по которому иностранцам запретили забирать детей из российских детдомов.
Отец Максима Сергей Степанищев с трудом разговаривает, у него рак горла. Мать умерла несколько лет назад.

— Максим был шустрым и подвижным. Единственное, по материнской линии у дочки и у Максима было косоглазие. Я знаю одно, что у него нарушена психика, поэтому он находился в тунгусском доме для дураков. Максима забрали, потому что я вел аморальный образ жизни. Пил, были компании. Я готов забрать сына, у меня есть все возможности, чтобы его обеспечивать. Пенсии мне хватает.

В интернате Максим был в качестве "санитара", помогал взрослым с другими детьми, мог заправить кровать, мыть полы, пылесосить и любил чистить снег.

После смерти Жени Максима перевели в психиатрическую больницу в Томске.

«Там у него нет своих вещей, тумбочки, досугом больных там никто не занимается, пациенты ходят по коридору туда и обратно», — говорит адвокат Максима Юлия Копейкина.
СУД
В смерти Жени обвиняют бывшую сотрудницу Валентину Клевцову и бывшего воспитанника Максима Степанищева.
Материалы уголовного дела
Из показаний обвиняемой Валентины Клевцовой:

Женя был в агрессивном состоянии, на нем была смирительная рубашка.
Я понимала, что он неадекватен и слова никакие не понимает.
Я решила при помощи несильных ударов палочкой успокоить Женю.
После того, как Женя пнул телевизор, я сказала Степанищеву: «Максим сядь с ним, посиди, подержи, чтобы он успокоился, только не бей его».
Смерти Жене я не желала.
Со мной на смене была воспитательница Динара Горельская.


Из показаний свидетеля Динары Горельской:

Женя был в возбужденном состоянии. Выл.
После слов Клевцовой: «Максим, посиди, подержи его».
Максим повалил Женю и сел на него сверху.
При этом сказал: «Я сильный, я удержу».
Клевцова ему ответила: «Сильный, сильный».
Я Максиму ничего не говорила и ни о чем его не просила.


Из показаний свидетеля Александры Ткачук:

Я зашла в игровую комнату, чтобы поговорить по поводу бактерицидных ламп.
Дети смотрели телевизор, кто чем занимался.
Особо никто не выделялся, это обычная обстановка в группе.
Многие дети сидели на ковре и поэтому я не обратила внимания, кто чем занимался.
В саму комнату я не заходила, стояла в проходе.


Из показаний свидетеля Людмилы Адамсон:

На полу на животе лицом вниз лежал Женя.
Каких-либо звуков он не издавал, движения не совершал.
Максим сидел на спине Жени, на ногах сидел другой ребенок. Я подошла к нему, отодвинула другого ребенка в сторону и поставила Жене укол в правую ягодицу. Кожа Жени была теплой.
В группе я пробыла не более 15 минут.

Пенсионерка Клевцова работала в интернате с 1994 года. После смерти Жени ее уволили. Она устроилась уборщицей в кафе. Свою вину Клевцова признала. По словам сотрудников интерната, перед тем, как выйти на смену, Валентина Клевцова сидела в изоляции с ковидными детьми и ее сразу вызвали на смену.

Спустя год после смерти Жени Молчановский районный суд вынес приговор Валентине Клевцовой. Ее признали виновной по двум статьям: 156 УК РФ - ненадлежащее исполнение обязанностей по воспитанию и по части 2 статьи 109 УК РФ - причинение смерти по неосторожности.

Судья в Молчаново Александр Дайнеко вынес наказание Валентине Клевцовой в виде ограничения свободы сроком на три года. Клевцова не может официально работать и не должна покидать Молчановский район. Ей придется отмечаться в госоргане, который осуществляет надзор за отбыванием.

Суд над Максимом продолжается.
ТУНГУСОВО
Тунгусово находится в 200 км от Томска. Там проживают около 800 человек. В интернате живут дети с поражением центральной нервной системы, они могут не говорить, а только издавать звуки, дети на колясках и лежачие, которым нужна паллиативная помощь. В интернате 88 детей, и больше 160 человек сотрудников. Образование у некоторых сотрудников высшее, у большинства – среднее. Воспитатель в интернате получает 30-35 тысяч рублей в месяц, психиатр и педиатр – до 52 тысяч.

Тунгусово
Местная жительница Лариса Перевозчикова называет Тунгусовский интернат градообразующим предприятием. Не случайно. Очень многие работают в интернате. Потому другой работы в деревне нет.

«Есть школа, почтовое отделение, администрация, четыре магазина, автозаправочная станция. Основная масса людей работают в школе и в детском доме. Это работа для женщин. А мужчины как-то у нас не у дел. И большинство молодых мужчин работают на вахтах».

Работа в интернате - не сахар. Бывшая воспитательница интерната Марина Костецкая рассказывает:

«У нас три корпуса: для мальчиков, корпус девочек и лежачий корпус. Группы, конечно, переполненные. Положено в группе по 7-8 человек, а у нас по 11 и 12. Одна няня, один воспитатель. На 10, на 12, на 11 человек это очень мало. Дети тяжёлые. Если допустим у ребёнка начинается приступ агрессии, ты одна не справишься. Есть медицинский персонал, но его не хватает. Врачей не хватает, нет педиатра и психиатра. Не хватает санитаров, всего два санитара на три корпуса. Если нужна какая-то помощь от санитара, то его не дозовёшься. А ребёнок он агрессивный бывает. И боишься не только за себя, а за жизнь других детей. Потому что непонятно, что у него на уме, что он может сделать. Он может и кинуть в тебя, и плюнуть в тебя, и пнуть тебя. Не только меня, но и ребёнка. И броситься, и укусить, и ударить».
Новый корпус интерната
Журналистка и общественный помощник Лариса Недоговорова вместе с уполномоченным по правам человека Еленой Карташовой пару лет назад побывала в интернате.

«В Тунгусове ничего не меняется с 1956 года, — рассказывает Лариса Недоговорова. — Старые корпуса одноэтажные для мальчиков и для девочек, администрация, хозпостройки. Сейчас строится новое здание. Внутри все выглядит не страшно, современный ремонт, приятные стены, телевизор. Старые здания не приспособлены к новым стандартам. Там нет доступной среды для детей на колясках. Совершенно ужасное впечатление на нас произвели баня и туалеты. В туалете стояла одна закрытая кабинка для персонала, остальные отверстия без кабинок и без унитазов. Над дырками стояли стулья, где вырезали отверстия. Мы потеряли дар речи. После нашей проверки унитазы заменили.
Еще у них есть отдельный корпус, где находится общая баня, там находится прачечная, где стирают, как в Средневековье. В бане — полки и тазики. Все в зелёных и коричневых цветах. В эту баню было страшно и неприятно зайти. Приблизительно так же было в колонии строгого режима в городе Асино Томской области. Мы еще проверяли комнаты для занятий. Ящики с новыми игрушками, книгами и развивающими играми были заклеены скотчем.
Сотрудники интерната не знают, как работать с такими детьми. Агрессия детей с поражением центральной нервной системы - это их синдром, а не их плохое поведение. С такими детьми должны заниматься люди со специальным образованием. Таких детей нельзя шлепать, как это делала нянечка с погибшим подростком. Нужно привлекать специалистов, но отбирать не из кого. Беда Тунгусова в том, что там некому работать».
«Я сторонник того, чтобы во всех психоневрологических интернатах были камеры наблюдения, — говорит уполномоченный по правам человека Елена Карташова. — Когда произошла трагедия в Тунгусово, те, кто должны были просматривать камеры, никак не отреагировали. Взрослый человек мог остановить эту ситуацию в любую секунду. Мы хотим, чтобы видеозаписи с интерната транслировались в город. У сотрудников интерната должны быть базовые навыки работы с особенными детьми. Детей нельзя бить. Сотрудники должны постоянно проходить обучение. Нужно заниматься вопросами профвыгорания. Задача руководства - проводить обучающие семинары и тренинги для сотрудников, помогать им справляться с негативными эмоциями»

Бывший главврач Молчановской больницы Андрей Медведев определяет интернат как место, «семейного типа, где ребятишки живут, многие живут всю свою жизнь, многие находятся по полгода. Родители таких детей никуда не отдают, многие сами пытаются справиться с ситуацией. Но надо куда-то уехать, лечь в больницу, допустим. В этот период времени есть возможность туда ребёнка отдать».

Когда Андрей работал главврачом, часто с руководством интерната обсуждались вопросы выгорания сотрудников.

«В любой профессии, будь то профессия пожарного, спасателя, медицинского работника, определённые этапы профессионального выгорания присутствуют. Но связанно это с тем, что, когда ты постоянно видишь страдания другого человека, ну либо ты к ним просто привыкаешь, перестаёшь воспринимать их как что-то особенное, либо ты с этой ситуацией не справляешься, если пропускаешь постоянно через себя. И, соответственно, определённые изменения в психике происходят, в том числе и у сотрудников. Сложно психологически видеть таких детей в таком состоянии. Многие люди, которые впервые посещали Тунгусовский детский дом, выходили оттуда и мне говорили: как тут вообще можно находиться, как тут люди работают. Даже не имели представление, что такое бывает. Что бывают именно такие дети, с такими болезнями. Как они вообще живут? Они живут лишь благодаря тому, что есть персонал, который с ними работает 24 часа в сутки. Я не стал бы винить персонал». .
52-летняя Ольга Щеголева увидела анкету 10-летней Яны на сайте о приемных детях, приехала из Самары в Тунгусово и забрала девочку из интерната в 2018 году. У Ольги 11 детей, трое родных, четверо приемных и четверо усыновленных.

Ольга провела несколько дней в Тунгусове, чтобы познакомиться с девочкой. У Яны спина бифида, это врожденный дефект развития позвоночника, она передвигается на инвалидном кресле.

«До меня забирала одна женщина девочку, она меня предупредила, она мне сказала: «Оль, если у тебя слабые нервы – запасись валерьянкой», – говорит Ольга, – Но думала, что прошла уже столько, что напугать меня вообще сложно. Конечно, знаете, как будто я попала в пионерские лагеря. Бараки страшные. Бараки в лесу. Деревня на окраине же, не знаю даже, есть ли что-то за этой деревней. Сами помещения, неровные полы, вот знаете, страшно. Потому что я была во многих детских домах, сейчас всё-таки есть какое-то обеспечение детских домов, и есть спонсоры там какие-то. А здесь такое ощущение, что я попала в другое время».
В областном департаменте семьи и детства сказали, что «взяли ситуацию на особый контроль». Пока идет следствие, говорить о причинах смерти Жени отказались. Отказалась от общения и директор интерната. Известно только, что оттуда уволили сотрудников, «причастных к происшествию». Кто просматривал видео с камер в интернате и почему эти люди не остановили происходившее в комнате, нам так и не ответили.

«Сейчас в учреждении разработана программа дополнительного обучения и повышения квалификации сотрудников и алгоритм реагирования на записи с видеокамер в случае чрезвычайных ситуаций. В учреждении работает психолог, который может оказать поддержку, в том числе сотрудникам», – отметили в пресс-службе.

«В этой истории самое страшное, я уже говорила, это обыденность происходящего, – говорит адвокат Юлия Копейкина, – То есть сейчас происходит такое привлечение внимания, общественность реагирует сильно на эту историю. Но таких историй, я подозреваю, что в целом по стране немало. Всё, что происходит в закрытом учреждении, это любая система, да, начиная от колонии, СИЗО и интернатов. Я думаю, что большая часть происходящего скрыта от общественности».

В российских детских домах-интернатах сейчас живут 21 000 детей. После ДДИ их переведут в ПНИ, психоневрологические интернаты, откуда с большой вероятностью они не выйдут до самой смерти. В России до сих пор нет реформ для ДДИ и ПНИ.

В августе 2021 Минтруд выделил 21 млрд рублей на строительство интернатов, других реформ для ДДИ и ПНИ пока нет.

Новый корпус построили и в Тунгусово.


Юлия ФАЛЛЕР, 2021