Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. Светлана Анохина: «Если в семье кто-то кричит «помогите», то это уже не чужая семья»
Истории

Светлана Анохина: «Если в семье кто-то кричит «помогите», то это уже не чужая семья»

ТВ2 ТВ2

11 июня дагестанские полицейские вместе с чеченскими коллегами разгромили кризисную квартиру в Махачкале. Они вытащили из квартиры волонтерок, доставили их и часть скрывавшихся от насилия женщин в полицейский участок, а после увезли одну из них, Халимат Тарамову, в дом отца. Журналистку портала Daptar.ru и одну из волонтерок снимавшего квартиру проекта «Марем», Светлану Анохину тоже задержали и обвинили в сопротивлении полиции. Позже суд оправдал ее.

ТВ2 поговорили со Светланой Анохиной о том, продолжает ли работать проект «Марем», с какими трудностями сталкиваются женщины на Кавказе и хотелось ли ей когда-нибудь бросить правозащитную деятельность.

Когда в кризисную квартиру стали ломиться силовики, кто был в квартире, кроме Халимат Тарамовой?

Там были наши активистки, Ираида Смирнова с дочкой, которые приехали на следственные действия. И вот Аня с Лимой. Нас опросили в СК, а потом мы написали заявления. Нами занимается «Комитет против пыток» — Костя Гусев и Магомед Аламов. Они были в Махачкале все время, пока мы не уехали. Жили у меня.

Ты получаешь угрозы после этой истории?

Если бы я перестала их получать, я бы подумала, что я умерла. Или я уже не в Дагестане. Как так может быть? Я курю, и не прячусь. Я посылаю всех, кто мне не нравится, и не делаю это завуалировано. Я на эти угрозы не жалуюсь, просто устаю. Иногда думаю, неужели вокруг столько дебилов и отмороженных идиотов, которые ничего не понимают. Почему меня так ненавидят? Облако этой ненависти, оскорблений и проклятий! А потом напишет кто-то свой в личку, вот парень написал: как я могу помочь вам? Чем я могу помочь, кроме как деньгами? И мне сразу тепло и хорошо.

Вы продолжаете в каком-то формате помогать женщинам?

К нам недавно поступило обращение. Пишет девушка, говорит, что ее семья угрожает корректирующим изнасилованием. Она слова «корректирующее» еще не знает, она по-другому как-то это сформулировала — исправительное. Мы, правда, пока еще не разобрались — обращение ли это живого человека или фейк. Нам время от времени поступают фейковые сообщения, с помощью которых пробивают, что мы делаем, с кем общаемся. Приходится сильно фильтровать. Мы не собирались заниматься ЛГБТ прицельно, но мы помогаем людям, которые к нам обращаются. Не спрашивая их про политические взгляды, ориентации и так далее. Нам это зачем? Если человек в опасности, ему надо помочь. Надо постучать по голове тем, кто на него наезжает, как-то его защитить.

К сожалению, в реалиях Дагестана это сделать сложновато. Учитывая историю с разгромом квартиры в Махачкале. Эта история по нам сильно ударила. По всем. Это очень напоминало то самое пресловутое изнасилование. Когда в квартиру, где прячутся женщины, причем среди них несовершеннолетняя девочка, к которой лез отец, ломятся вдруг мужчины. Это была иллюстрация того, что происходит с защитой прав женщин.

Но бывают и удачные случаи. Я была два раза в суде, шла как представитель потерпевшей, нужно было, чтобы кто-то рядом сидел, чтобы дать платок или воды. Или просто поддержать. Я шла на суд добровольно. И это очень тяжело. Это мужское царство, потому что даже в формулировках адвокатов противоположной стороны и судей звучит так: раз ты женщина, ты уже порочная. Если ты женщина, значит, ты сама хотела. Вся эта риторика отвратительна.

Почему я вдруг заговорила об изнасилованиях? Знаете, что такое адаты? Мы живем на Кавказе в правовом треугольнике. Есть законы государства, есть законы шариата, и есть адаты, которые в разных селах трактуются по-разному. Практически во всех адатах, которые касаются женщин, есть одна вещь. Если женщину вдруг изнасиловали, и это случилось за пределами села, и если она сразу не выбежала на середину села и не заголосила «ой, ой, на меня напали», то доказать, что это было нападение, а не по доброму согласию, очень трудно.

То есть, представляете, с ней случилось такое, что в ее традиционном мире считается бедой и концом жизни, а она должна не стремглав бежать домой и кричать в подушку от ужаса, а должна заявлять об этом сразу. Если она переступила границу села, и сразу не заявила о совершенном насилии, то позже ее слова не будут приниматься на веру. Наши прекрасные предки знали, как можно взять женщин в оборот, чтобы они не вякали.

Нельзя сказать, что в шариате женщина бесправна, там есть законы, ее защищающие, но как ими воспользоваться? Это так же, как у нас, в светском государстве, законы в принципе есть, но как ими воспользоваться? Особенно, если ты не в ресурсе. А женщина всегда не в ресурсе. Потому что на Кавказе, если есть спор между мужем и женой, между братом и сестрой, то на стороне мужчины всегда большее количество людей, включая женщин, а на стороне женщины практически никого нет. Мы с этим сталкиваемся все время, когда речь идет об отъеме детей у матери при разводе. Или после смерти мужа. Есть известное дело Лианы Сосуркаевой. У нее умер муж, она осталась с детьми. Муж оставил детям дом, какое-то имущество и это все было немедленно отжато братом покойного мужа. Когда женщина попыталась бороться, у нее отобрали детей. Хотела, на тебе. Ты говорила, что это имущество детей, теперь твои дети у нас. И это повсеместно. Если вы заглянете на страницу ХЕДА МЕДИА, то увидите видео, которое недавно снималось в Ингушетии. Муж забрал у бывшей жены детей, хотя по суду она выиграла опеку, и она приходит во двор к детям, а те ее отталкивают. А она закрытая, в никабе. И ее дети, мальчики, выталкивают ее, говорят, что она ведет неправильный образ жизни. Понятно, что это недетские слова, и недетские жесты. И победить такую тенденцию пока не может никто.

Что должно поменяться в обществе? Кто и что должен менять, чтобы так не поступали с женщинами?

Я не теоретик, я практик. Я меняю тем, что откликаюсь на любой запрос, иду и помогаю, как могу. Мы пытаемся нашу маленькую инициативу, которая умудрилась помочь огромному количеству женщин на том уровне, где мы могли, сделать общей. Мы считаем, что везде должны быть такие группки, и мы должны между собой взаимодействовать. Потому что никто не защитит женщин, кроме самих женщин. Мужчины нам помогают, но, во-первых, далеко не все, во-вторых, в определенных рамках помогают. Там, где семейный конфликт, то говорят: как это, лезть в чужую семью? И тут я начинаю кричать, потому что, если из семьи кто-то кричит: помогите, то это уже не чужая семья, а место, где человека уничтожают. Это уже поле боя, и туда не только можно, а должно лезть. Тут же с воплями, криками, с женской истерикой, лезть туда и вытаскивать человека. Другого хода и стратегии нет.

Кстати, тот факт, что Халимат сделали аутинг, ее спасло или наоборот, сделало хуже?

Мне уже задавали этот вопрос журналисты. Мне известно, почему преследование Халимат было таким сильным. По моей информации, папа Халимат — очень влиятельный человек. И я стараюсь не поднимать тему ориентации. Мне не важно, по какой причине человек бежит. Если он не дал четкого, внятного распоряжения говорить, что вот так и так. И если он не собирается подавать в суд, когда просто необходимо озвучить причину насилия над ним, то я, конечно, не буду говорить. Это усложнит его ситуацию, это оттолкнет сочувствующих людей традиционных взглядов.

У нас все уже знают, что такое ЛГБТ, уже выучили. Как только звучит это слово, то оно всех триггерит. И они уже не слушают. Я считаю, что даже в журналистском деле это не всегда правильно.

Как ты думаешь, почему так произошло в обсуждении истории с Халимат, что даже люди, которые выступают против режима Кадырова, поддержали действия силовиков?

Против нас все. Прокадыровцы, антикадыровцы. Мы стоим и озираемся, потому что на нас валится всё. И открыто встать за нас, мало кто может себе позволить. Потому что речь идет о женщинах. Люди, которые врывались к нам в квартиру, задавали какие-то странные вопросы. А потом их задавали в Следственном комитете, мы же подали заявление, мы не собираемся это оставлять просто так, наш следак задавал волшебные вопросы. А чего это вы там одни женщины живете? Лесбиянки? Ну, хорошо, говорю, а если бы это были мужчины, вы бы задали им такие вопросы? Вот тут же получили бы в торец. За саму постановку вопроса.

В Ингушетии такое положение: женщина жить одна не может. Ей просто не сдадут квартиру. Если она замужняя, то она должна жить с мужем. Если она вдова или разведенная, то она должна жить либо со своими родителями или родственниками, либо с родственниками мужа.

Дагестан – прекрасная часть Кавказа, в которой можно снять квартиру женщине. У нас все полегче, потому что на маленькой территории — огромное количество разных людей. Чечня и Ингушетия – гомогенные республики, которые вытесняют всех инородцев, они им мешают. Пусть и неявно, но все равно вытесняют. А в Дагестане нас много, и мы постоянно воюем между собой. Объединяемся в разные коллаборации и постоянно против кого-то воюем. Иногда объединяемся все, когда наезжают на сам Дагестан. Но разные люди определяют, что есть Дагестан, и что есть наезд. И у нас, конечно же, свободнее. В Дагестане есть разные клубы для своих. И там можно понять, что город живет по-разному.

Какой-то вариант решения проблемы для таких женщин, у которых нет ни денег, ни дома, ни образования, есть? Есть место, куда бы они могли уйти?

Смотря где они живут. Такой большой программы поддержки или частной инициативы, нет нигде. Даже в более благополучных регионах, нежели Дагестан. А если она живет в селе, где устои жизни размеренные, и нет условий для самореализации. Она должна быть женой и матерью. В первую очередь. Просто родители не принимают обратно. У нас был случай, когда девушке подобрали случайно жениха, и оказалось, что он солевой наркоман. Она рассказывала, что он ее бьет. Что он получает удовольствие, когда на нее мочится. И она обращалась в нашу группу с просьбой о помощи. Родители не принимают, говорят: вышла замуж, там и умри. У нас этим занималась одна девушка, Марьям. Она сначала звонила маме этой девушки. Мама сказала: нет. У нас в роду никто не разводился. Потом она позвонила папе, папа сказал, что он такого не допустит, и что такое его отец не поймет. И Марьям позвонила дедушке. Дедушка сначала ее послал. Но потом позвонил и поинтересовался, что там все-таки происходит. И как я поняла, Марьям додумалась сказать, что муж вашу внучку не убьет. Но он ее искалечит, и вы получите на руки калеку. Тогда у них в голове что-то сработало. И они позволили ей развестись и вернуться домой.

Автор:  Ася Джабраилова

Но ведь мужчины, которые бьют своих жен и мочатся на них, есть и в других регионах России. Такое поведение не вшито же именно в дагестанского мужчину?

 

В дагестанского мужчину вшито одно: я главный. Семья в моем распоряжении. По шафиитскому мазхабу, а в Дагестане именно шафиитский мазхаб ислама, в первый раз отец выдает дочку замуж сам. По своему решению. Он может быть хорошим отцом и прислушаться к ней, а может и не прислушаться. Отец – это не качество. Родился у него ребенок, и он может быть совершенно разным. И дочку он может выдать сам.

Разводов в Дагестане, на счастье, много. Наши воспринимают это как беду, а я воспринимаю как благо. Если невозможно жить вместе. Тогда надо бежать. Но в селах немного по-другому все обстоит. И в городах не во всех семьях можно развестись. У нас много обращений. У меня профдеформация, потому что мы работаем с этими темами, и я теперь постоянно в них. Есть и свободные женщины, несмотря на то, что дагестанки, они могут быть покрытыми, и не покрытыми. Но общее давление есть. И ислам, и адаты ставят мужчину во главу. По исламу свидетельство двух женщин в суде равняется свидетельству одного мужчины. Но нам иногда мужчины помогают.

Я много рассказывала об Идрисе Юсупове, который помогал нам разобраться с женщиной, недавно принявшей ислам. Она познакомилась по телефону с человеком, приехала сюда, зажила, типа счастливо, а муж ее колотил. Она убежала, но уйти не могла. Хотела развод по исламу. И каждый раз, когда она обращалась к имаму, ей говорили: ты нарушила правила, ты не можешь уйти из дома без разрешения мужа. Ты почему ушла? И она терялась. Мы составили список того, что с ней происходило за год замужества. И с этим списком Идрис, потому что я не могла, на меня имам бы топал ногами, пошел к имаму. И имам сказал, тут четыре страницы, мне бы хватило и одной. Когда та женщина говорила с имамом, она не могла донести свою мысль. Она горячилась, она уже не верила, что ее дело может разрешиться честно и справедливо. А имам раздражался. Пришла баба тут, развод ей. Вы спросите мужчин: развод - это хорошо или плохо? И вы услышите. Мы слышали в райотделе, после истории с Халимат, нам левые люди, не те, которые нас хватали, сказали: а чего она бежала? Вот муж бил, а она хотела развестись. А родители не позволяли. И человек ясными глазами на тебя смотрит и говорит: так правильно, если каждая будет разводиться, если ей один раз дали чапалах (пощечина – прим.ред.).

Через нашу квартиру прошли десять женщин и пять детей. Это те, кому мы помогали. Сейчас Идрис занимается еще одним делом по нашей просьбе. Это вопрос махра – это свадебный подарок, который дарят невесте, когда она выходит замуж. Это ее такая подушка безопасности. Невеста может запросить махр большой или маленький. В какой-то период молодые девушки стали приходить в ислам и отвечая на вопрос, какого размера махр ты хочешь, говорили: мне достаточно финиковой косточки. Их так и называли «финиковые жены». Потому что когда речь заходила о разводе, оказывалось, что она ничего не имеет. И ни с чем остается.

Конечно, еще есть вопрос алиментов, который актуален для всей России. Не только у нас. Вот Нина Церетилова подала на алименты, и муж быстренько похитил у нее детей. Хотя у него уже две жены есть, одновременно. Мы отбили старшего мальчика, а двое остались с ним. И где они, непонятно. И это очень частое явление. В Дагестане поменьше, но для Ингушетии и Чечни это очень характерная вещь. Считается, что ребенок – это имущество отца, его собственность, его кровь. Женщина пришла в семью без ребенка, и уходит без него.

Я могу говорить как о боевых качествах наших женщин, так и о том, как дела обстоят в реальности. Говорить о свободе и защищенности женщин, в целом и по России, мы не можем. А на Кавказе тем более. Тут все на стороне мужчин.

В постсоветское время, что было с положением женщин в Дагестане? Было ли возможно обрезание женщин, выдача замуж по решению родителей и так далее. Или все это стало возможным после развала СССР?

Я советскую власть сильно не люблю. Но надо признать, что она в своей борьбе за коммунистические идеалы сделала хорошую вещь: резко боролась с так называемыми пережитками прошлого. К которым относилось и подавление женщин. Хотя сама советская власть была мужской, но, тем не менее, убийств чести было меньше. Потому что за это жестко наказывали. Сейчас, на волне 90-х, когда пошла реисламизация, когда люди стали искать свою почву, и нашли ее не в тех традициях и адатах, которые были, а в заново придуманных. То, что было, оно вписывалось и гармонично взаимодействовало, потом вырвали отдельные положения и оставили. И тогда убийства чести возобновились, и их стало больше. Во-первых, потому что никто не сдерживает, во-вторых, за них дают меньше. Делают скидку на наш менталитет. Не смог пережить позор.

У нас была статья на Даптаре, где мы попытались проанализировать, какие сроки дают за насилие над женщинами. За убийства, за побои. Оказалось, что всегда это делается с оглядкой на местные традиции. За мужчинами больше ресурсов. Вот смотрите, как это происходит? Где могут собираться женщины? Если они городские, то в кафе, в годеканах (специальная площадь, на которой собирается взрослое мужское население для проведения досуга и обсуждения насущных проблем - прим.ред.), в спортзале. А если сельские, то практически нигде. Мужчины собираются в спортзале, в мечети. И у них сплоченность больше.

Для меня очень показательная история Шемы Тимаговой из Чечни. Она прожила с мужем около 30 лет, после чего развелись, потому что он взял другую жену. А дом остался прежним. Дом, который они строили семьей. И они его поделили пополам. Но бывшему мужу показалось мало, еще старая жена рядом его раздражала. И он пару раз на нее нападал, даже избил лопатой. А второй раз приложил по голове топором. Да так, что чуть ли не разрубил ей голову. И вот в этом селе идет суд. И на каждое заседание после намаза из мечети приходили мужчины и его поддерживали. Все закончилось тем, что его отпустили прямо из зала суда. Шема с детьми после окончания суда была вынуждена бежать. Из собственного дома, из села. И снимать квартиру в городе. Потому что ее выжили. Ее позорили. Как это так, подала в суд на отца своих детей. Вот вам прекрасная иллюстрация того, чья власть.

Понимаете, мужчины в Дагестане консолидированы. У них есть для этого специальные места. Те же самые годеканы. У женщин таких мест нет. Раньше женские вечеринки проходили, но это другое. Женщины собирались у кого-то одного, перебирали горох или еще что-то, попутно пели, танцевали. Обменивались какими-то байками. Но это немного не то. В Дагестане до сих пор, если едешь куда-то в горы, и если у обочины отдыхают женщины, то очень часто они встают, увидев машину. Потому что, если машина, то значит, за рулем мужчина. А раз мужчина, то надо встать.

Хотелось ли тебе все бросить и уйти на покой?

Это пафосно звучит, но мне пишут люди. Пишет девочка, к которой лезет брат. Пишет другая, что отец изорвал все ее рисунки и хотел побрить ее налысо, потому что она покрасила волосы. Пишет из какого-то дальнего села барышня, которая говорит, что не может больше. Говорит, что хочет уйти. Спрашиваем, в чем дело? Бьют? Нет, говорит, не бьют. Просто она чувствует, что задыхается. Забрали из школы рано, она работала по дому. Выдали замуж, теперь она работает по дому у мужа. Он ее не чувствует совсем, даже специально не обижает. Он просто ее не воспринимает. И она в какой-то момент почувствовала, что это неправильно, и что она задыхается. И мы долго обсуждали, как и что. И она говорит, что хочет бежать с подружкой. Я ей пишу: кто в такие дела берет подружку? Значит, отвечает, останусь тут. Буду, как все. Мама у нее живет, ребра поломаны. Тетя живет, ей муж выбил челюсть. Меня, мол, даже не бьют, вполне можно жить. И в этом такая тоска… Такие штуки страшнее всего. Как будто человек в зыбучие пески погружается и перестал сопротивляться.

Бросить – это значит, перестать быть. Это значит, не писать, не светиться в соцсетях. Не выходить на акции и ничего не делать. Сесть в домике? И сколько я тут просижу? Драка – это мое естественное существование. Это такой режим, без которого я бы долго не протянула. Потому что мне бы показалось, что я умерла.

Поддержи ТВ2!