Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Спрятаться от непогоды может и медведь в берлогу
Историк архитектуры Сергей Кавтарадзе о том, чем мы отличаемся от медведей и почему одинаково важно сохранить Нотр-Дам в Париже и деревянную архитектуру в Томске
В кафе зашел мужчина в шапке-ушанке с фотоаппаратом через плечо. На ногах тоненькие мокасины. Уже чуть промокли. Точно не из Сибири. Я помахала ему рукой.
"Можно горячего чая, пожалуйста?" — первым делом спросил Сергей, когда к нам подошла официантка. — Да, малиновый с медом прекрасно подойдет".
— Ну и погодка, — говорю, — выдалась. Замерзли?
— Немного, — признается Сергей. — Я ведь первый раз за Уралом. Когда с женой собирали чемодан, как-то не знали, какую обувь собирать. Я вообще по России столько не ездил до того, как премию получил, честно говоря.
В Томск Сергей Кавтарадзе приехал по приглашению Клуба активных горожан. Историк архитектуры и искусствовед, преподаватель Школы дизайна НИУ Высшая школа экономики и лауреат премии «Просветитель» 2016 года в номинации «Гуманитарные науки» за книгу «Анатомия архитектуры. Семь книг о логике, форме и смысле».
"Два дня провел в Томске, — пишет Сергей на своей странице в Фейсбуке. — Местным градозащитникам понадобилась поддержка внешнего наблюдателя, надеюсь, что моя поездка оказалась полезной. К сожалению, подвел фотоаппарат, коварно записав на флешку далеко не все, что я снимал. Зато потом томские друзья прислали прекрасные кадры с моей физиономией на фоне местной архитектуры. Вроде даже романтический вид".


— Наверное, вас уже замучили этим вопросом, и все же: почему людей так задела история с Нотр-Дам? Никто не погиб, но люди буквально плачут, глядя на кадры с пожаром.
— Да, вы уже, наверное, пятнадцатая, — смеется Сергей. — Вопрос с собором не прост, для историка архитектуры он не самый первый по значимости. Потому что готического в нем сохранилось, конечно, много, но бывает еще больше. Реймский собор или Шартрский, например. За долгие века на Нотр-Дам свалилось немало бед: и в Великую французскую революцию с него сбивали скульптуры, и до этого перестраивали. Если посмотреть на гравюры XVIII - XIX веков, можно увидеть, как его задолго до Робеспьера перестраивала католическая церковь. Реконструировали интерьер в соответствии с барочной модой, например. Это, конечно, не значит, что у нас на глазах горел новодел, но тем не менее за время своего существования его облик существенно менялся.
— То есть он важен не столько с архитектурной точки зрения? Была бы такая реакция, если бы горел тот же самый Шартр?
— Среди людей разбирающихся, думаю, да. А так, конечно, мы говорим не столько об архитектурном его значении, сколько о культурном. Свою лепту, конечно, внес Виктор Гюго. Мюзиклы, экранизации тоже сделали свое дело — Париж трудно представить без Нотр-Дам не только парижанам, но и всему миру. Собор — это часть всеобщего, в том числе и нашего культурного наследия. Вообразите, например, что загорелись храм Василия Блаженного или Успенский собор Московского Кремля. Не дай Бог, конечно. Надеюсь, их хорошо охраняют пожарные службы. Но ведь такое и представить трудно. И я думаю, что потому-то это событие ввергло всех в шок: никто не ждал, что может загореться «сам» Нотр-Дам. И это, возможно, косвенная причина возгорания: недоглядели, потому что не думали, что это в принципе возможно.
— И в то же время идут дебаты на тему: дети в Африке голодают, а мы собираем на собор. Может, правда, есть проблемы поважнее?
— Нет. Это наше – общечеловеческое - культурное наследие; хотя, конечно, есть у человечества и другие важные проблемы. Это не значит, что ими не нужно заниматься. Я когда смотрел прямую трансляцию, честно говоря, думал, что мы потеряем этот исторический памятник. А утром, оказалось, что все не настолько страшно. По большому счету мы потеряли лишь доделки XIX века архитектора Виолле-ле-Дюка. Работа готических мастеров, к счастью, выстояла. Так что настоящей культурной катастрофы не случилось, хотя, конечно, в любом случае это большая беда. Думаю, теперь только лет через шесть туда смогут попасть туристы, и то лишь в ограниченные зоны: какие-то части восстанавливать будут долго. А лет через десять – пятнадцать, по моим оценкам, восстановят и весь собор. Однако и утрата поздних фрагментов — это также невосполнимая потеря. Вот вы же пытаетесь в Томске защитить деревянные здания. Они были построены в основном даже позже, чем сооружения Виолле-ле-Дюка над сводами Нотр-Дам, но, несомненно, они чрезвычайно дороги томичам.
Фото: Артем Изофатов
— А может получиться с восстановлением Нотр-Дам такая же история, как с собором Святого Семейства в Барселоне: будут достраивать и реставрировать вечно, чтобы еще и заработать на туристах? Насколько здесь важна аутентичность?
— Там совершенно иная история. Храм задумывался как искупление греха – отступничества от веры, и потому по замыслу Гауди и его заказчиков он должен был достраиваться на средства и пожертвования прихожан. Конечно, жалко, что потерян изначальный детально продуманный мастером проект, и уж совсем будет плохо, если строительство собора продолжится не во имя веры, а с целью привлечения туристов. Тогда произойдет подмена цели и ценностей. Но с архитектурной точки зрения он изначально строился в том числе с применением железобетона и других новейших технологий и дальше продолжает строиться, здесь нет никакого покушения на историческую правду. А вот если Нотр-Дам начнут восстанавливать с помощью железобетона, то это уже будет варварством.
— Для того чтобы уничтожить места памяти, вообще не обязательно нужны стихийные бедствия и пожары. Иногда достаточно вмешаться самим. Москва "сильно похорошела" при Собянине, Лужков внес свою лепту. И вообще, на смену старым архитекторам приходят новые, которые тоже хотят строить. Как найти баланс между развитием и историей?
— Извините, что я отвечу пафосно, но чтобы найти баланс, его надо искать. Понимаете, когда появляются новые идеи, когда приходят новые архитекторы, нельзя просто сказать, а вот я хочу построить такое вот здание с такими вот фронтончиками и пирамидками синего, скажем, стекла, и мне все равно, что было на этом месте и что стоит рядом. Нет, он должен задуматься о городе в целом, о той сложившейся среде, в которую он встраивает свое здание. Важно сохранять однородность этой среды.
— Почему?
— Уже давно известно, что мы живем в четырех измерениях. Ну, то есть физики говорят, что даже больше. Но из нам хорошо известных и понятных: ширина, длина, глубина и время. В масштабах города и страны время историческое. И важно, чтобы связь времен сохранялась. Чтобы было видно, этот дом перешел от отца к сыну. Здесь раньше была академия, а потом…
— Почему же у нас такого нет?
— К сожалению, такова наша история. Не произошло передачи из поколения в поколение. Многих людей не стало: репрессированы, расстреляны, истреблены как класс. Вы понимаете, если где-нибудь в Бельгии или во Франции ты можешь увидеть, что этот дом в таком-то поколении принадлежал банкиру, этот ремесленнику, а потом переходил от отца к сыну. И сейчас в нем по-прежнему кто-то живет, часто представитель нового поколения все той же семьи.
— Но ведь Французская революция тоже оставила шрамы.
— Это было раньше. Кому-то удалось спастись и вернуться, да и вообще, там как-то мягче этот процесс прошел. Были революции, были реакции. Можно, конечно, ругать аристократию, но все-таки она была носителем определенных нравственных ценностей и исполнителем каких-то важных социальных ролей. В той же Франции общество сейчас бессословное, но аристократия, очевидно, успела передать свои функции, «влить» их в однородный ныне социум.
— А что в Томске резануло глаз?
— То же, что и везде. Разрушается целостность городской среды. Мы обитаем не только в физическом пространстве, но и в ментальном – в пространстве наших представлений. В этом отличие человека от животных. Спрятаться от непогоды может и медведь, завалившись в берлогу, и, например, мышь-полевка, вырывшая себе норку. Но людям этого недостаточно, наши жилища, вообще наши здания, улицы, площади и целые города имеют образ, они в дополнение к тому, что защищают наши тела, еще и что-то изображают. Можно сказать, что в физических объемах находятся наши тела, но архитектура всегда создает и воображаемые пространства – для наших душ. Потому она и выглядит по-разному в разные эпохи.
"Старинная застройка Томска – не особенное "народное творчество", а те же самые тренды, что мы встречаем в книгах по истории архитектуры, только воплощенные в дереве, пишет в своем Фейсбуке Сергей. Как и по всему миру в это время, они строятся как многоквартирные, с намерением сдавать площади внаем. Но из бревен. Позже эта тенденция порождает еще один интересный феномен: университеты строят жилье для сотрудников в стиле модерн. При этом профессорские дома стилистически отличны от зданий для младших преподавателей – младшим рациональная ветвь, северная, профессорам иррациональный модерн и неорусский стиль (я тут приблизительно поделил, в тонкости стоит вникнуть).
Второе, на что сразу обращаешь внимание – деревянная резьба воспроизводит не только народные крестьянские мотивы (полотенца, "солнца" и т. д.), но и декор с элементами западноевропейских маньеристических украшений. Прямо привет из XVI века. Понятно, что рисовали все эти угловые пилястры и стойки наличников люди, прекрасно разбиравшиеся в истории мирового искусства".
Есть такое выражение «ткань городской застройки». Ее очень легко порвать варварскими сносами и чужеродными включениями.
И вот архитектор, который думает лишь о своем творении, о собственной славе и, скорее всего, о своем гонораре, насильственно вставляет в исторически сложившуюся среду новый объект, совершенно ей чуждый. И тем самым разрушает целостный образ.
Есть такое выражение «ткань городской застройки». Ее очень легко порвать варварскими сносами и чужеродными включениями. Даже безвкусными вывесками. Это не значит, что вся реклама должна быть одинаковой, но какой-то вкус здесь необходим. Чтобы не рушилось целое. Иначе не ткань получается, а заплаты на пугале. Или чашка, разбитая вдребезги. Если вы посмотрите панораму, созданную Нагорным, то обнаружите, что там здорово передано стилевое единство города. К сожалению, утраченное. Думаю, чтобы исправить ситуацию, нужен какой-то орган, нужны главный художник и главный архитектор. Тем более что город получил статус исторического поселения. Я бы, правда, по-другому назвал.
— А как бы вы назвали?
— «Пространство исторической памяти народов России». Потому что легче сказать: давайте сузим признанные границы исторического поселения, давайте пожертвуем зданием в границах исторического поселения. А вот если речь идет об исторической памяти, о «духовных скрепах», если угодно, то сразу же можно спросить: на что это вы покушаетесь? Как это, отрезать кусок от пространства нашей исторической памяти?! Вы что, не патриот? Надо, чтобы язык не поворачивался предлагать сносы в охранных зонах.
— А психологически это влияет? Жить в разбитой чашке?
— Как мне кажется, да. Грубо говоря, если мне захочется выпить, а я являюсь жителем ухоженной городской среды, застройки с достойной исторической памятью, то я пойду чинно сидеть в кафе, а не искать буйных собутыльников за гаражами. Второй вариант – как раз для «разбитой чашки». Конечно, хаос, неприбранность и неустроенность быта – это от «разрухи в головах». Но верно и обратное: хаос в среде нашего обитания генерирует хаос в душах. То есть существует диктат среды. Среда - это «культурный аквариум», который заставляет нас вести себя в соответствии с тем, каково его «наполнение».
— Ну тогда такой вопрос в заключение: А сами бы вы в каком времени пожили? В каком стиле?
— Еще спрашивают "любимое здание…" (Смеемся). Если называть что-то, то я, возможно, пожил бы в модерне, ар-нуво, иначе говоря. Привлекает тотальность стилевого проекта – от здания в целом до столовых приборов и платьев жены. Мне, как искусствоведу, наверное, простительна тяга к эстетству, залезть в «башню из слоновой кости» и там пожить, книжку написать… На какое-то время было бы неплохо.
23 апреля 2019