Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. «Он будто про меня говорит! Хотя уже 160 лет прошло...»: зачем Маджид Ахмади из Томска перевел на фарси статьи Достоевского
Истории

«Он будто про меня говорит! Хотя уже 160 лет прошло...»: зачем Маджид Ахмади из Томска перевел на фарси статьи Достоевского

ТВ2 Лариса Муравьева

11 ноября исполнилось 200 лет со дня рождения Федора Достоевского. Писателя, подарившего миру «Преступление и наказание», «Игрока», «Идиота», «Братьев Карамазовых» и «Бесов». Томич иранского происхождения Маджид Ахмади решил отметить юбилей писателя переводом еще не переведенных на фарси статей Достоевского. Мы поговорили с Маджидом о том, за что Достоевского любят в Иране, встречаются ли там типажи из его произведений и почему иранские переводчики чаще переводят русскую литературу с английского или французского.

На днях вы выпустили две книги переводов на фарси Достоевского. Почему Достоевский? Что значит этот автор для жителей Ирана? Если любят, то — за что?

Достоевского очень любят. Как пророка. Возможно, кощунственно прозвучит, но мне кажется, что история создания Золотого тельца постоянно повторяется, на всех уровнях жизни — вокруг правителей или выдающихся индивидов сразу возникает какой-то культ личности. Достоевскому в этом плане повезло особо, потому что он выбирал сюжеты, которые очень близки душе нашего народа. Он же писал про боль, страдания, наказание, грех. Про страх перед человеком, который выше в иерархии стоит, который имеет власть над тобой и твоей жизнью. Про страх перед властью. Эти темы очень близки и очень понятны. Но обстановка, где истории Достоевского происходят — другая. Она привлекает своей непохожестью на наше общество.

Могу привести слова самого Достоевского. Он в одной из своих статей — про «Книжность и грамотность» — поднимает вопрос об образовании простого народа. Говорит, что если простому крестьянину предлагать темы о земледелии, ему будет неинтересно. Ему интересно узнать, как живет какой-то граф, дворянство... То есть, надо показать человеку то, чего у него нет.

Предложить заглянуть в замочную скважину?

Да-да. Для иранского читателя очень привлекательна зарубежная литература. Любая. Но привлекательнее всего — вы даже можете проверить мои слова — но уверяю, что ближе русской литературы из зарубежной для нас нет. В том числе, благодаря темам и сюжетам, которые в восточно-патриархальном человеке очень откликаются. Что будет на том свете? Что здесь будет? Через какие страдания нужно пройти? Это все знакомо, понятно. Иранский читатель любит сострадать. Эти факторы и определяют хорошее отношение к русской литературе — и к Достоевскому, в частности.

Слово «пророк», которое вы употребили, здесь насколько уместно?

Слово «пророк» постоянно повторяется. На прошлой неделе у нас по всему Ирану была «Неделя Достоевского». Я участвовал в ней. Выступал онлайн с темой, которая очень многим не понравилась. Послушал другие лекции — и в них слово «пророк» звучало очень часто. О Достоевском говорят как о человеке, который показывает, как надо духовно жить. Они находят какие-то параллели из «Записок из подполья», «Братьев Карамазовых» — с мудрыми изречениями и афоризмами из нашей персидской литературы, золотой век которой пришелся на 10-12 века. То есть, это было очень давно. Но они находят эти параллели, и для них эта духовность знакова.

И еще про пророков и пророчества могу вот что сказать. Наверное, многие из тех, кто никогда не жил в Иране, не знают про нашу культуру именно это свойство — то, что многие семьи почитают сборники стихов наравне со священными книгами. Книги великих иранских поэтов Хафиза, Саади, Фирдуоси на всех праздниках — религиозных, нерелигиозных, на Новый год — всегда лежат на столе.

Во-первых, на стихах у нас принято гадать. Вот скоро будет 21 декабря — очень древний праздник, самая длинная ночь, день зимнего солнцестояния. В этот день по строчкам из книг гадают, когда зима закончится — это намек на то, когда закончится черная полоса, когда наступит счастье и так далее. Но еще при этом есть и нравоучительная часть. Это, наверное, самая важная часть эпической литературы — нравоучение... Это все то, что по душе иранскому народу. Могу сказать про свое поколение — хорошо помню, как семьи собирались в выходные дни и каждый по очереди читал стихи. Это был способ семейного отдыха, досуг. Слово «пророк» здесь не полностью религиозный смысл имеет. Это нечто литературно-религиозное...

Вы сказали, что выступали на конференции с темой, которая многим не понравилась. Что это за тема?

Тема: «Достоевский и журналистика». Многие любители Достоевского, особенно у нас в Иране, не знают о его журналистских работах. У него была блестящая карьера в качестве журналиста. Я выступал и говорил, что очень жаль, что с этой частью его творчества никто не знаком, и это как раз то, чего не хватает при оценке всего его творчества. Как филолог я считаю, что если мы говорим о каком-либо писателе, то в расчет нужно брать не только его произведения, но и его биографию, письма, публикации и так далее.

В статьях Достоевского мы видим его настоящим, таким, какой он был. Потому что его злили часто критики, авторы других изданий. Я где-то читал в психологических статьях, что, когда человека злишь, он себя показывает настоящим.

Цикл, который я перевел — «Ряд статей о русской литературе» — это блестящий цикл, там очень классные темы затронуты, и через эти темы можно очень много узнать о самом Достоевском и его мировоззрении. То, чего не хватает при оценке его работ. Особенно в Иране. В России более реалистично смотрят на Достоевского. Не боготворят его в дословном смысле этого слова. Тут Достоевский — как есть.

А какой он есть?

Он бывает злым. Он врет иногда. При случае может скрывать правду. При случае может склонять свою голову перед властью, чтобы себя спасать. Бывает хитрым. Бывает очень грубым. Это действительно то, чего не знают мои соотечественники. В Иране Достоевский — это какой-то образ сверхчеловека, который очень таинственный, как вся Россия, и говорит очень непонятными словами о религии, о необходимости духовности в жизни. И Достоевский не может напрямую говорить, что хочет... А когда читаешь его статьи, оказывается, что он не до такой степени таинственный, не до такой степени малословный, он нормально объясняет, описывает свое мировоззрение, возражает, защищает какие-то свои мысли. Мне как переводчику этого цикла статей кажется, что это очень нужная и необходимая часть его творчества, и после чтения этого цикла у человека, который знает Достоевского и его творчество, взгляд на произведения, на героев, на сюжеты его романов, будет меняться. Непременно.

Как выбирали, что именно переводить в этот раз? Упомянутый уже «Ряд статей о русской литературе» и «Объяснения и показания» про Петрашевского — почему?

Первая причина — 200 лет со дня рождения Достоевского. В начале года я решил что-то по Достоевскому сделать. Но надо было найти то, что не переведено до сих пор. Достоевского очень много переводили — начиная с 1906 года до сегодняшнего дня любой, кому не лень, в Иране этим занимались. С разных языков. Можно сказать, что 90% переводов Достоевского, которые в есть Иране, сделаны через язык-посредник. Там очень много чего не соответствует оригиналу. Я изучал этот вопрос. Великие люди занимались этими переводами — писатели, журналисты, недавно один даже очень известный актер из литературной семьи тоже перевел Записки из подполья. Мне с ними конкурировать пока сложновато. Потому что есть, своего рода, литературная «мафия», которая считает себя монополистами в сфере переводов Достоевского, и зайти туда со стороны специалисту по русской литературе очень сложно. Этому есть причины, но я не хотел бы про них говорить...

Просто уточню, если вы переведете вдруг «Братьев Карамазовых», то их не издадут?

Сложно будет пробиться. Хотя сейчас определенная известность у меня есть. Меня знают, с моими переводами знакомы. Мне доверяют. Даже некоторые издательства обиделись — почему с ними не работал по этим двум книгам Достоевского, когда поняли, что эти произведения были не переведены... Но есть такой круг, который только свое мнение слышит. Они создали свой образ Достоевского, и если ты будешь критиковать, говорить — «Ребята, я специалист по русской литературе, я читал его в оригинале, я его письма читал, я его воспоминания читал, я воспоминания его друзей, его соратников читал, мое мнение такое...» — они все равно к тебе не прислушаются. Этому есть причины — у нас 80 лет в Тегеранском университете существует кафедра русского языка. Но можно назвать лишь 5 достойных переводчиков, которых они за это время выпустили. Все!

Русский язык очень сложный. Именно поэтому русскую литературу переводят в основном с других языков. И это делают потому, что русская литература очень хорошо продается. Больше другой зарубежной литературы. Достоевский, Чехов, Толстой — на некоторые произведения есть 25-30 разных переводчиков. Все продается очень хорошо.

Про особенности перевода спрошу позже. Но, возвращаясь к «Объяснениям и показаниям» — хорошо, их никто пока не переводил на фарси. Но какие-то еще причины были — почему именно их выбрали для перевода?

Политическая. Потому что год начался в России сложновато... Под этим знаменем вспомнил, что где-то читал про петрашевцев. Меня заинтересовала тема оппозиции в истории последних 200 лет. Возможно, именно из-за Достоевского этот круг петрашевцев стал таким известным. Я об этом судить не буду. Но мне было очень интересно изучать этот вопрос — об утопическом социализме, который тогда процветал на подобных подпольных мероприятиях.

Кроме того, в Иране все знали, что Достоевский сидел, но никто не знал, за что. Эта тема была абсолютно не заезженная. И когда ты находишься в обстановке, в которой говорится о тюрьме, о каких-то новых законах, столкновениях, неравенстве в обществе, постоянно звучат слова «тюрьма», «допрос» — как-то все совпало. Я искал, почему Достоевский был задержан, и нашел, что в 1860 году он записал свои воспоминания — какие вопросы задавали ему следователи, и как он на них отвечал. И письмо, которое он царю написал в оправдание себя и своих соратников. Анна Достоевская в 1898 году это все издала — классное чтение.

Особенно, когда речь идет о цензуре — замечательные вещи Достоевский говорит. О том, кто виноват в цензуре. Кто толкает писателей и мыслителей в подполье. Конечно, он немного лукавит, немного скрывает свои замыслы, по сути, он потом признается, что это был заговор, но тогда на допросах он об этом не говорил. Показывает, как нужно себя защищать на допросах.

Приведу цитату из «Объяснений и показаний»: «Мое мнение, что если бы мы все были откровеннее с правительством, то было бы гораздо лучше для нас самих. Мне всегда было грустно видеть, что мы все как будто инстинктивно боимся чего-то; что сойдемся ли мы, например, толпой в публичном месте,— мы смотрим друг на друга недоверчиво, исподлобья, косимся по сторонам, подозреваем кого-то. Заговорит ли кто-нибудь, например, о политике, то заговорит непременно шепотом и с самым таинственным видом, хотя бы республика была так же далека от его идей, как и Франция...». Это прямо про нас сегодняшних. Про Иран — тоже? Поэтому взялись?

(Пауза) Наверное, да. Тут вопрос гораздо шире в плане психологии. Потому что за очень многими людьми (Достоевский об этом тоже пишет) водится такое. Даже если человек, который выше их по положению находится, не говорит: вот это делай! — они сами додумывают его мысли, как надо угодить, угадать волю этого человека. В нашем обществе это есть. И во мне тоже есть. Это заставляет самого себя анализировать. Это вопрос больше психологический, мне кажется, чем политический. Я анализ своего народа видел в словах Достоевского. И я все понимал — каждое слово чувствовал, ощущал в себе. Он про меня говорит! Хотя 160 лет разница! И где я, где он?

Все ли вам симпатично в Достоевском?

Нет. Нет. В начале я сказал, что писатель — это не только его произведения. Писатель — это его жизнь, его отношения со своими близкими. Со своими друзьями, согражданами. Это его письма, его статьи, его влияние на общество. Достоевский очень скверно жил. Не очень хорошо — даже очень нехорошо относился к своим близким. Безответственно в плане финансов себя вел. Мне кажется, он мучил своего любящего брата — Михаила. И Анне приходилось очень многое терпеть. Ну это, наверное, свойство гениев — они настолько сосредоточены на гениальности, что в других областях... Ну хотя бы он честный.

Мне нравится в Достоевском его честность с собой. Я в начале говорил про пророчество, так вот сам Достоевский не претендует на статус пророка. Он — не Толстой. Мне Толстой как раз не нравится этим: туда ходи, туда не ходи, как в том фильме — «снег башка попадет». У Достоевского этого нет. Он психологию людей показывает. Каждый человек — иранец или русский — может себя где-то в его произведениях найти. И процесс самоанализа сам по себе начинает в душе происходить. Ты может сам об этом не задумываешься, но когда ты читаешь — ты задействован в процессе, ты уже с ним.

И еще что мне в его статьях понравилось — он напрямую с тобой говорит. Его язык настолько живой, жизнерадостный, с надеждой. В отличие от того, что в Иране пишут — что нет, не надеялся ни на что. Он надеялся! Он защищался! Он надеялся на жизнь. Он предлагал в «Объяснениях» замечательные вещи для улучшения общества. И это не похоже на образ пессимиста, отшельника, серого человека, который пытаются создавать — по крайней мере, у нас.

Что вам кажется современным в Достоевском, а что — нет?

Он в статье «Господин —бов и вопрос об искусстве» говорит о том, что искусство всегда остается современным. Потому что искусство — часть человека. Человеческая душа бессмертна, и искусство никогда не умрет. Многое из того, что написал Достоевский — это художественная литература. «Художество» по-русски — это «искусство». Многое из того, что написал Достоевский — это про человеческую душу. Переживания этой души, страдания, какие-то маленькие радости, счастье — это все современно. Может, я заблуждаюсь, но мне иногда кажется, что не Достоевский — современный, а общество, структура общества не менялась в течение долгого времени (смеется). Именно поэтому нам кажется, что в некоторых моментах он прямо про наше время говорит.

То есть, каких-то вещей морально устаревших, под которыми не подписались бы, у Достоевского — нет?

(Пауза) Я бы, наверное, по другому на религию смотрел. Я бы больше обращал внимание на земную жизнь человека, а не на небесную. Просто еще одна общность между вашей и нашей литературой и ментальностью — исторически, я теперешнее состояние не буду сравнивать — это большая склонность думать о небесах: «Чело в век» — смотреть туда куда-то... И сейчас, при современной жизни, это немного похоже на обман. Чтобы ты отвлекался от земных проблем. А когда на опыт других стран смотришь, то видишь, что если не отвлекаться и больше заниматься тем, что есть здесь и сейчас, может быть, твое состояние было бы лучше. И может быть тебе не приходилось бы столько страдать. Это наша общая, мне кажется, боль. Хотя я не в компетенции обобщать...

У себя в посте в Фейсбуке вы написали, что на Россию большинство иранцев смотрит глазами Запада. Потому что, в частности, произведения Достоевского переводились с зарубежных изданий. Что не так с этим взглядом? И что не так с этими переводами?

Еще раз обращусь к «Ряду статей о русской литературе». Первая статья — «Введение». Там как раз идет речь о взгляде России на Запад и Запада на Россию. Он подытоживает полуторавековые отношения с Европой. Наезжает очень сильно на немцев, на французов. Иногда некоторые абзацы читаешь и думаешь — ну блин, может, это написала Маргарита Симоньян? Или Киселев? Или Соловьев?.. На фоне своих верований в почвенничество призывает всех к тому, что всем нужно возвращаться к корням, российским истокам.

Мне представляется, что правда где-то посередине. Европейцы могут действительно Россию знать не так, как надо. На Россию смотреть как на что-то очень серое, непонятное — это не восток и не запад. Какая-то непонятность, недосказанность с их стороны действительно существует. Потому что, когда читаешь их переводы русской литературы или их статьи про русскую литературу или про русскую историю — именно об этом и говорится: что их не понять. И в России тоже некоторые повторяют — что Россию не понять.

А мне кажется, что можно понять, только нужно как-то сблизиться. Не уходить, не принимая ничего западного. Не повторять, что мы — особые. У нас тоже в Иране такое говорят. Что мы особенные — мы отличаемся ото всех. Нет, ребят, мы все — люди. Есть какие-то свойства, которые в течение истории и по географическим условностям вам стали свойственными, да? Но как человек человека мы, при желании, всегда можем понять, только нужно более сблизиться.

...И если я плохо живу, то не надо обвинять в этом соседей или всех вокруг. Я сам виноват. У нас есть такая замечательная пословица, на нашем мазандеранском диалекте — «Береги свой карман, из людей не делай воров».

А что именно про Россию, то преобладающий взгляд на нее в Иране — это западный взгляд. И я очень часто получаю негатив у себя в инстаграме, рассказывая об истории России, о культуре, литературе. Мне говорят — что ты себя продал России, они никогда нас не поддерживали. Но никто и не обязан нас поддерживать. Самое главное — это ты сам. И в коллективном смысле слова — тоже. Я пытаюсь реалистично смотреть на вещи, и вне этих крайностей показать объективную картину.

Если это все приземлить к литературе — произведения, которые изначально были переведены на европейские языки, а потом с европейских переводились на фарси, они теряют от оригинала много?..

Очень много!

...И в чем сложности и трудности перевода на фарси?

Давайте я вам отвечу на примере одной работы, которую я сам сделал. Перевод «Доктора Живаго» Пастернака был сделан 40 лет назад. С французского. Я тоже перевел. Но этот перевод не видел пока печати. Сравнил два перевода. Во-первых, в тексте очень много про религиозные праздники — Юрьев день, Покров день. Эти вещи просто так не понять — ну «День Юрий». И что? Что это такое? И «день» — это «روز» — «Руза Покров». Это непонятно.

Об исторических событиях предреволюционных, о которых рассказывается в «Докторе Живаго», нужно больше в сносках информации дать. Не всякий знаком с историей России. Нужен сопроводительный материал. Чтобы человек понял, в каком пространстве происходят события. Этого всего не хватало. Очень много неточностей. Именно в плане несовпадения.

Некоторые абзацы переводчики не понимали. И просто перешагнули через них. У многих известных переводчиков я такое видел. Это просто не их литература. Да, они хорошо знают французский язык, но они не знают русскую литературу, культуру, историю. И поэтому они не в компетенции это делать. Я с этим борюсь в своих переводах.

У меня в «Ряде статей о русской литературе» почти 500 сносок. В книге «Время секонд-хэнд» — почти 650 сносок. Потому что я не хочу, чтобы мой читатель ходил по незнакомой земле. Именно поэтому у нас говорят — да, русская литература очень загадочная. Отчасти эта загадочность из-за того, чтобы вы недоперевели. Вы недоработали. Свою недоработку не надо выдавать как загадочность русской литературы. Я надеюсь, что у меня в будущем будет больше времени для перевода. Для того, чтобы дать нормальную пищу читателям, понятную.

А лингвистических, собственно, ограничений никаких нет? Скажем, уменьшительно-ласкательные формы адекватные существуют?

Их до фига... ой, очень много ограничений. Потому что персидский язык — это как русский язык в Советском Союзе. Это общий язык для многих народов с очень разными языками. Которые в течение не 70 лет, а в течение 25 веков жили рядом друг с другом. Чтобы друг друга понимать, использовали этот официальный язык. В течение истории этот язык очень сильно упростился. У нас очень мало сейчас слов. Конечно, пытаются сейчас возвращаться к среднеперсидскому языку, который был распространен лет 700-800 назад, оттуда слова брать. Слова — это богатство языка. Русский же язык, напротив, очень богатый язык. Я сейчас не про неформальную лексику говорю. А про то, что это язык с очень богатой словообразовательной мощью. И есть очень много разных слов, степеней для одного и того же понятия. Из-за этого перевод с русского на персидский — очень сложная работа.

Я не обвиняю никого, но почему больше с западных языков переводят? Потому что с русского сложнее. Одно дело — понять. А другое — найти слова. То, что в русском языке минимальным набором слов можно выразить, в персидском требует большего их количества для пояснения мысли. Это не отрицает богатство персидского языка в историческом плане. У нас большинство шедевров было создано во время среднеперсидского языка 7-10 веков назад. И когда их читаешь, нужен словарь — это как старославянский и русский языки. Такая разница.

Так что сложность есть. Например, в статьях Достоевского есть слово «читальник». Поэт Николай Щербина решил создать сборник материалов для низших слоев общества — чтобы они читали и стали грамотными. Так вот, я очень много думал, как этот «читальник» перевести. Искал, может, какие-то параллели у нас были — 200-300 лет назад. Нашел слово «хондониноме» — почти то же самое означало. В общем, для точного перевода языком нужно владеть в совершенстве.

Известно, что в произведениях Достоевского прописаны очень русские типажи. Свидригайлов, Раскольников, Настасья Филипповна. Есть ли подобные типажи в Иране? В жизни, в литературе?

В жизни есть, много. Сонь Мармеладовых много — моя мама, многие женщины. Особенно старое поколение. Люди, глубоко, в их понимании, духовные. И умеющие очень многое прощать. Очень много понимать. Свидригайловых много.

Иран — исламская страна. Есть ли в связи с этим специфика восприятия Достоевского человеком исламской культуры? Потому что в фундаменте западной, европейской культуры, к которой можно отнести Достоевского — лежит Библия.

Ислам составляет отрезок в 1350 лет из многовековой в буквальном смысле этого слова цивилизации Ирана. Задолго до этого было солнцепоклонство, потом зороастризм был долгие годы, тысяча с чем-то лет. И потом — ислам. Но в Иране всегда было много евреев, очень много христиан — особенно армянских. Так что есть понимание того, что на свете и другие люди живут. И с другой религией, и с другой культурой, и с другим языком. Про особенность любви к Достоевскому мы говорили — то, чего у меня нет, меня больше привлекает. Так что с этой точки зрения вообще никого не напрягает — я очень много религиозных людей знаю, верующих мусульман, что читают романы Достоевского. Это не значит, что ты какой-то канон нарушаешь. Просто ты читаешь литературу. Есть абсолютное принятие и понимание. Даже те, кто никогда из страны не выезжали, все равно могут понять, что есть в мире и другое.

Сами Достоевского когда впервые прочитали? Была книжка в домашней библиотеке? Или в школе проходили?

Дома у моего отца очень много книг было. Была короткая история русской литературы, я впервые там увидел имя Достоевского. В школе в библиотеке увидел Братьев Карамазовых, начал читать, но не дочитал, честно скажу. Не знаю, почему. Потом уже в университете, куда я поступил изучать русский язык как переводчик, начал читать целенаправленно произведения, особенно Достоевского. И тогда мне из его произведений очень сильно понравилось Преступление и Наказание. Идиот — просто супер! Под очень большим от него впечатлением. В магистратуре я писал больше про Чехова. С того времени стал уже читать полностью на русском.

И уже 4-5 лет целенаправленно не только произведения читаю, но и биографию, и письма и так далее. Меня иногда эта часть гораздо больше привлекает, потому что я люблю быть с писателями один на один — слышать их мысли. Это интереснее. Потому что так они со мной не через какие-то сюжеты, или посредством героев общаются — а сами говорят со мной.

Что следующее на очереди из переводов? Поняла уже, что лежит «Доктор Живаго» где-то на полке...

Да, он на полке, не знаю, сколько еще будет. Сейчас я занимаюсь Улицкой. Об этом можно уже говорить — одно издательство уже объявило, что купило право на копирайт. «Лестница Якова». Очень хорошая книга. Я люблю такие исторические вещи — где и рассказ, и документальность. Улицкая, как Чехов, берет и уводит тебя с собой — ты сам не понимаешь, как оказался на этих улицах при разговоре каких-то героев... Мастерство!

Мне как переводчику, конечно, надо дорасти до такого уровня, чтобы, насколько возможно, соответствовать духу и языку самого писателя. Это самое сложное. Я недавно перевел рассказ «Аристократка» Зощенко. У нас в персидской культуре когда говоришь «литература» — это значит, что высоким стилем надо писать и так далее. А когда я читаю Зощенко, я такого высокого стиля не вижу. И слова сами мне говорят — ну пиши нас! Так, как я понимаю. Так, как люди на улице разговаривают. И таким образом и я соответствую стилю писателя, и это гораздо интереснее, чем однообразный пафосный текст.

Автобиографическая справка. Маджид Ахмади о себе:

Родился в 1984 году, в одном селе на севере Ирана у Каспийского моря. Папа был учителем и библиофилом. 17 лет собирал книги. У нас дома, наверное, 3-4 тысячи томов книг — разных времен, разных тематик. Когда мне было 13 лет, я прочитал 11-томную «Историю цивилизаций» Уильяма Дюранта. Эта серия произвела на меня огромнейшее впечатление. После этого я захотел путешествовать по миру. Изучать иностранные языки. Эта книга меня создала — за это спасибо папе. За терпеливость и работоспособность — спасибо маме.

После школы поступил в университет на факультет иностранных языков, начал изучать русский язык. Потом закончил магистратуру по специальности «русская литература». Хотел стать очень хорошим преподавателем. Переехал в Россию, в Томск, поступил в политех. Закончил аспирантуру по специальности «русская литература». Вернулся домой. Один семестр преподавал в университете. И понял, что мне, наверное, лучше вернуться в Россию. Потому что у меня к этому времени была невеста. Я вернулся, мы поженились. С 2016 года живу здесь. Работаю в одной компании. Переводы — мое хобби.

На мое удивление, мои переводы очень хорошо разошлись. Например, «У войны не женское лицо» Алексиевич — уже 25 раз переиздавалась. Это очень большой успех для книги, которую написал не Чехов, не Толстой, не Достоевский. «Время секонд-хенд» уже пять раз переиздавалось. Переводы других произведений Алексеевич сейчас проходят процедуру получения лицензии на печать.

Собираюсь дальше жить, учиться, переводить — в этом я вижу свою миссию. Исправить то, что искажено. И давать материал из первых уст.

Поддержи ТВ2!