война от первого лица
«Мы молились Богу, чтобы заболеть…»
Мария Сагеева о работе в тылу и о том, чего боялись дети в войну
война от первого лица
«Мы молились Богу, чтобы заболеть…»
Мария Сагеева о работе в тылу и о том, чего боялись дети в войну
Когда началась война, ей почти исполнилось 10. Лесозаготовки, сплав, рыбалка — неполный список того, чем занималась Мария Станиславовна Сагеева в 1940-е годы. Рассказывая о жизни в тылу, после каждой истории она повторяет:
«Не дай Бог никому такое пережить!».
О том, как работали в сибирских деревнях во время войны,
что пугало детей и как жилось семье врага народа,
жительница села Кривошеино рассказала ТВ2.
— Родилась я 2 августа 1931 года в деревне Черепаново Кривошеинского района Кривошеинского сельсовета. Родители: Станислав Адамович и Ева Петровна Штыкины. Мама была слепая. Когда меня рожала, уже не видела. Всего у нее было 11 детей, трое умерло. Сейчас я последняя в живых осталась.

Когда началась война, мне шел десятый год. Помню, суматоха такая кругом поднялась – не приведи господь! В конторе было радио, от батареи работало. Все там собрались и слушали. Передали: «Началась война». Все как раскричались: «Война началась, война началась!». Мужики давай хорохориться: «Ооо! Да мы их шапками закидаем!». Закидали, ага.

Мы, дети, путем не соображали, что это такое. Потом где у порога что услышим, где на улице. Взрослые что-то решали за столом в конторе, а до нас еще не доходило, что за страх такой — война. Когда голод и холод нас клюнули капитально в 1942 году, тогда только поняли.
Из деревни в 1941-м сразу много народу ушло на войну. Правда, небольшая совсем деревня была – 30 домов не наберется. Первым делом забрали сильных мужчин. Тех, кто покрупнее, оптом всех увезли сразу. В тот день берег стонал. Не дай Бог встретить эту беду никому – ни злому, ни лихому. Не дай Бог.

Потом стали брать уже по годам. Сначала 1923-24 годы призывали, дальше – тех, кто помоложе. Повестка пришла – собирайся и езжай. Никто не спрашивал: хочешь - не хочешь. К концу войны брали рожденных в 1926-м. Эти недолго прослужили, но даже из них много кто раненый вернулся.
село Кривошеино,
фото – газета Кривошеинского района «Районные вести»
Выживали как могли. 1941-й был еще ничего, терпимый. А в 1942-м наступил настоящий голод. Самое страшное в военные годы – это голод. Какие до этого были у нас огородики? По две-три соточки. Ведра два-три картошки посадил да грядку морковки, и хватит. Все надеялись на хлеб. А война началась, и хлебушка тютю. И картошки также.

В 1942 году вообще на траве жили. Это правда. Не врут те, кто так говорит. Многие и крапиву ели. Рвали щавель и полевой лук, мы его тогда называли ива. Он такой большой был. Пойдешь, надергаешь, в чашку накрошишь, посолишь чуть-чуть и хлебай. Все. Хлеба нет. Но нам еще повезло. Семья большая была, все время держали поросят и две коровы. Свой сепаратор был. С коровы надо было сдать 300 литров молока. А мы сепарировали и сдавали не молоком, а топленым маслом. Так и нам кое-что оставалось: где творожок, где обрат. А вообще, все возили в Кривошеино на базар. Налоги платить надо было и займы тоже. Если скотину кололи – нам оставались одни кишочки, остальное сдавали в колхозы или возили продавали, даже рога и ноги. Мы все в семье были трудолюбивые. Отец с матерью лодырей не любили.
Отец у нас был расстрелян как враг народа. После этого вообще трудно нам пришлось. Не из-за того, что забот больше стало. Из-за людей. Попробуй не появись на работу или слово скажи против – тебе сразу: «Что, по отцовской линии хочешь пойти?». Что тут вспоминать. Сильно тяжело. На улицу нельзя было выйти. Даже маленький пацаненок какой-то бежал и тыкал пальцем в тебя: «Враг народа!», «Враг народа!». Теперь все поумерли. Я старше всех, наверное, в деревне осталась.

Школа у нас в деревне появилась в сентябре 1940 года. Война началась, я как раз первый класс закончила. Школа и в войну работала. Все было казенное: тетради, книги, чернильницы, ручки, перья. Даже запасные перья лежали на партах. Это я помню. А одежда – у кого что было. В войну вообще кто в чем, а кто босиком.

Первый наш учитель был из Жуково – Иван Константинович Глущенко. Красивый такой, русые волосы. У нас за стенкой жил. Он пошел в армию добровольцем. И там погиб. Помню, похоронку прислали нам в школу, что учителя вашего больше нет.

Какое там детство. Не было его. Взрослые горевали, и до нас тоже доходило. Никто не веселился. Некогда было. Работали.
Рядом под горой речка была, мы там рыбачили: неводом, сетями, фитилями. Я страсть как любила рыбачить. Зиму и лето я на рыбалке. Весна, осень — все время там. Меня сильно хвалили. Как-то старик дядя Миша Чагин, который сено возил, спросил рыбаков: «А чего это с вами молодая? Все на лесозаготовках, а она здесь с вами, стариками?». А они говорят: «Нам за нее и двух не надо!».

Мороз — 45, а ты голыми руками тянешь невод. На руках есть маленькие волоски, так они инеем покрываются. А ниче, руки крепкие, продолжают. Они и сейчас такие. Могу в мороз на улице поработать.

А лед как долбили! Зима в 1942-м была лютая. Лед на реке и озерах был больше метра. Разденешься, останется только пиджачишка тоненький какой-то да платочек на голове. Вся мокрая, аж пар идет. Фуфайка сложена и завязана веревочкой, на санях лежит. И когда кончишь уже прорубь долбить, спросишь: «Все или не все, старички?». Они крикнут: «Всё! Беги, Марусенька, беги!». Тогда и побежишь. Боялась я, что если только встану — простыну и умру.

В Старом Ергае была у нас Александра Александровна. Она все время удивлялась, говорила: «Я боялась, чтоб ты только туберкулез не подхватила». Голая работала. Да еще как! Попробуй, угонись за мной мужик! Бог пронес. Смотри, 89-й год, а я вот она, никакой заразной болезни нет.
Две весны я на атармах стояла. Река, на воде бревно, ты на нем. Через бревно вода хлещет. Не слышно ничего. А сзади котлован. Там вода бурлит, будто кипит в кастрюле. Чуть не так двинешь ногой или рукой – все.
А весной я на атармах стояла (прим. ред.: атарма – рыболовецкая ловушка. Сооружается на реках во время ледохода: в дно вбиваются бревна, между ними прикрепляют ловушку из крепкой сети. Рыбаки могут контролировать движение атармы с помощью веревок). Не так уставала там, как боялась. До того страшно было. Опускать ловушку нужно было до самого дна. Сколько там глубина была – не знаю даже. Стоять надо было на сетовой – так бревно называли. Ты стоишь, а через эту сетовую вода хлещет. Река весной бурная, ничего не слышно. Говорить без толку. Друг другу только руками показывали, что надо делать. А сзади котлован. Видели, как в кастрюле вода кипит? Вот так там вода бурлила. Попробуй пошевелись! Чуть ногой или рукой не так двинешь – и все. Две весны я так простояла.

У нас в деревне засольный пункт был. Щук, язей и другую крупную рыбу в воде холодной охлаждали и быстрее перерабатывали. А чебаков и прочую мелочь прямо из носилок сыпали в большие чаны и со льдом солили. Чего-чего, а соли тогда было много. Без нее не жили.

На лето готовили холодильники. В земле копали яму глубокую-глубокую, зимой долбили кубы льда на реке и складывали их туда, сверху покрывали это толстым слоем земли и бревнами перекладывали, чтобы не обвалилось все. Там лед все лето почти сохранялся.

В те годы где я только не работала. За столом с пером не сидела – это да. А так везде побывала. Три зимы провела на лесозаготовках. Бревна катала. Мы все боялись, чтобы бревном не убило. Когда дерево падать начинает, смотришь, куда падает, и быстро решаешь, куда бежать. А как свалят лесину, надо с нее все сучья обрубить, хвою собрать и сжечь. Пень – ошкурить. Обрабатывать надо было все хорошо, иначе мастер не примет. Так лесина лежит, ты ветки с нее срубаешь. Сверху управишься – надо как-то перевернуть, чтобы снизу убрать все.
На бараке лозунг висел: «Не сделал норму – не заходи в барак». А где ты сделаешь норму, когда тебя загоняют в пихтач или ельник? Вы знаете, сколько веток на пихте? Миллион! Сверху донизу! Это вам не сосна, где по шесть-семь штук только на макушке. Как ты тут норму дашь? Хоть лопни – не получится. Тем более когда снег по живот. Сначала надо обтоптаться, сколько на это времени уйдет. А день зимний и так короткий. Тяжело было, а куда деваться?

Барак был в поселке. Чтобы от него до деляны добраться, шли по лесу три-четыре километра. Рано вставали, еще огни горят, а ты уже бежишь, чтобы как рассвело, уже начать работу. Целый день в лесу. А оттуда идешь – не торопишься. Придешь домой – уже огни горят. Кормили? Ага! Святым кулаком по окаянной шее! Что дома есть, брали, и все.

Моя сестра Анна тоже работала на лесозаготовках. Мы там напилим, а брат младший лес возил с делян. Его с другими мальчишками мы звали лесовозчиками. Они свозили на конях дерево в кучу с делян разных колхозов. Только у них были не сани, а подсанки по пять-шесть метров. Бревна же длинные, не помещались. Мы их распиливали по размерам, которые нам мастер укажет.

Вот там мы молились Богу, чтоб заболеть. Просили: «Господи, дай захворать!». Но никто не болел. Хоть и простывали, и мокрые были, и голодные. Никакие болезни нас не брали. Хорошо еще, что гармошка в бараке была. Веселила. И пели, и плясали. Ребята как пойдут в «Казачка» — барак гремит.
В Старом Ергае был сплав. Рабочие сплачивали бревна, соединяли их в пучки. По сколько штук – не помню. Мы потом забирались на последний пучок и гнали их длинными шестами. Стоишь на сплотке и толкаешь эти бревна с двух сторон. Я в платье ходила. Бывало, все этим шестом изорвешь, весь живот голый. Бревна же на воде, постоянно крутятся, а ты сверху. Страшно. Одна девочка так даже утонула. Мы-то речные, хоть маленько плавать умели, а она из колхоза была. Жалко.

Мошки были какие, ой-ой! Кругом лес. Речушка узенькая. Мошек море, не спастись. Мы платок завяжем на лицо, дырки под глаза сделаем. А шея вся изъедена, как сукно красная. И все остальное ели как хотели. Ни штанов, ни комбинезонов не было. Полные трусы мошек. Не дай Бог никому это испытать.
Мы просили: «Господи, хоть бы захворать!». Но никто не болел. Хоть и простывали, и мокрые были, и голодные. Не брали нас, молодых, болезни.
Мама всю войну лен пряла. Ей некогда было даже по дому управляться. Ниток-то не было, а невод надо было починять постоянно. Все гнило. Она и после войны пряла лен, пока не поломалась прялка совсем. Маму за это наградили медалью за работу в тылу. А мне такую же в 1948-м дали. И я ее не сохранила. Отдала ребятишкам своим играть. Дочь старшая говорила недавно: «Мама, я помню, как мы маленькие твоими медалями играли». Не хранила ничего тогда. Книжечка только осталась. Сейчас бы берегла. Все последующие медали лежат. И награда мужа тоже. Он со мной в один день ее получил. На фронте не был, 1930-го года рождения. Мы по соседству жили, вместе в тылу работали.

Такие мальчишки тогда трудились, сейчас никто и не поверит. Копны возили на конях. Так их, чтоб не выпали, к седлам привязывали. Вот как работали. Это надо нынешним 17-летним рассказывать, которые работать не хотят. Тогда все шевелились, как черви. Уговаривать не надо было никого. Сказал председатель или бригадир – все сразу поехали. Приказ есть приказ. У нас в деревне бригадиром и председателем был Николай Степанович. Он умел агитировать людей. Находил такое слово к каждому, что человек разбиться был готов, а задание его выполнить. За это его уважали.
И усталость была у всех, и страшного видели много. Но мы, дети, многого понимали. Просто знали, что надо работать.

Однажды у меня прямо сердце в пятки ушло. Войне конец был как раз. Нужно было срочно какую-то бумажку оттащить в Першино, а солнце к закату клонится. Надо бы на коне ехать, а коней всех отпустили уже. И решили: «А что, Манька же у нас быстро бегает! Маньку надо послать!». И послали меня с этой бумажкой в сельсовет в Першино. Я галопом понеслась. На полпути стояла пасека колхозная. Я до нее добежала. Там как раз осинник шел, темный такой, страшно-страшно было бежать. А дальше — дорога, где леса нет. Я до нее быстро добежала. Заскочила в сельсовет, бумажку эту отдала, говорю: «Пишите скорее, мне назад надо бежать». А они мне: «Что, не успеешь, что ли?». Сильно страшно было, солнце уже село почти. Не помню, как неслась. Я ведь никого не боялась, только медведей. И до сих пор их боюсь. Как до края осинника добежала, огни деревни увидела — выдохнула: «Ну все, теперь медведь меня точно уже не достанет».

Откуда силы брались? Я так скажу: если захочешь — все сделаешь. Не захочешь — и кнутом не заставишь. У меня две сестры было. Одна на два года старше меня, а у нее нет медали никакой. Ее и на работу не сильно приглашали. Не расстарается. Кто таких в бригаде держать будет? Бригаде надо — ого-го! Чтоб ударно работала. А другая сестра — Анна, та была трудяга. Они с Ереминой Анной всю войну сено метали ловко и быстро, как два мужика. Как сено поспеет, их с любых работ снимали и на метку посылали.
Когда война закончилась, я училась здесь, в Кривошеино, в пятом классе. Жила у дяди с тетей. Помню, гляжу в окошко, а все бегут куда-то мимо нас. Дядя на койке лежит, а я у тетки спрашиваю: «Тетя Аня, а что люди бегут? Что случилось? Неужели пожар где?». Выскочила к калитке и кричу: «Где пожар?». А они мне: «Какой пожар? Война кончилась! Все на площади собираются». Я с ними побежала.

Радовались и плакали. Обнимались, целовались и рыдали. Не приведи господь такое узнать никому, не приведи господь.
Текст и оформление - Татьяна Бемлер. Рисунки - Евгений Мищенко.
Май 2020

ПОДДЕРЖИ ТВ2!