Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
ХХ век. Очевидцы
«Мне было шесть лет, когда я начал работать. И одиннадцать, когда получил медаль за доблестный труд»
Одному 84 года, другому 92. Оба живут на севере Томской области в Каргаске. Один во время войны в шесть лет начал возить на лошади скирды, другой в 13 лет возглавил рыболовецкую бригаду. Две истории в проекте ТВ2 «ХХ век. Очевидцы».
Проект "ХХ век. Очевидцы" — это, в том числе, видеоархив из интервью старожилов Томской области. Часть этих интервью ляжет в основу краеведческих документальных фильмов Экспедиции ТВ2. Но проект существует только на ваши пожертвования. Помочь можно, перейдя по ссылке "Рожденные в начале 20 века"
Родился в апреле 1937 года, записан как рожденный 1 июня.
ЮРИЙ ПЕТРОВИЧ РОДИКОВ
Юрий Родиков родился в деревне Зыряново в 1937 году. Это была крохотная деревня в 50 километрах от Каргаска вниз по Оби. Сейчас ее на карте уже нет. В начале 30-ых годов прошлого века Зыряново основали предки Юрия. Позже, в 50-ых годах, на волне укрупнения колхозов, Зыряново расселили. Семья Юрия переехала в Киндал, кто-то уехал в Казальцево — деревни по-соседству. Юрий не знает точно, как его предки попали в Томскую область, но прозвище у них было «чалдоны».
Самая памятная фотография в семье — это старое фото, где маленький Юра сидит на коленях у мамы. После войны в 1948 году, его, одиннадцатилетнего, и маму наградили медалями «За доблестный труд». Но маму уже посмертно.

Маму звали Соломонида, а сводного брата папы — Африкан. Откуда такие странные для русских имена — неизвестно. Возможно, просто хотелось чего-то необычного в этой тяжелой жизни.

— Мои предки были пришельцы. Но откуда они пришли, не знаю. Может с Дону. Потому что дразнили нас чалдоны желтопупые. Было их три брата. Вышли они на речку Кеть. И там начали обживаться. Там и отец мой в 1913 году родился, в поселке Усть-речка. Потом они прознали про места близ Каргаска и приплыли сюда. И на голом месте образовали деревню Зыряново. Примерно в 1934 году там уже был небольшой колхоз и штук тридцать домов стояло.

Челдон, чалдон или чолдон — название коренных русских в Сибири и их потомков. Постоянное население из числа переселенцев из европейской России сложилось в Западной Сибири в конце XVI—XVII веков. Время появления чалдонов связано с завоеванием Сибири Ермаком.

— Мама родилась в 1916 году в Ильино, недалеко от Каргаска. Гришаева Соломонида Ивановна. Отец с дедом рыбачили и папа возил рыбу в Томск. Два рейса за зиму делал. К тому времени его уже женили на дочери купца из Нарыма. Но папа, когда обозом ходил в Томск, в Ильино присмотрел мою мать. И вот вернулся он как-то с поездки, говорит, я в Нарым съезжу, посадил жену молодую, увез ее в Нарым и там оставил. А потом ушел с обозом в Томск и привез уже мою мать. Раньше же никаких законов не было.
— Я родился в 1937 году, через два года родился мой брат. Потом отец ушел на фронт, в 46 году вернулся, а в 47-ом мама умерла от родов. Тогда же больниц не было, она кровью изошла. Так их с ребеночком и похоронили. Мне был одиннадцатый год.

Что я помню из своего детства... Да почти ничего, кроме работы. Я как начал с шести лет работать, только работа и работа. А вот с учебой у меня не сложилось. В 1 классе я учился три года. У нас в Зыряново не было школы. В Чилино, это 6 километров от нас, школа была. Первый год я выдержал до весны. А весной не пошел в школу. Мать меня прогнала за поворот, а я домой вернулся, на печку русскую залез и уснул. Вечером слышу, мать говорит деду: кое-как его в школу отправила. Думаю, пока дед здесь, слазить надо. Дед меня очень любил. Мать давай ругать. А он ей, слушай, на следующий год здесь обещают школу открыть, тогда и пойдет. И, правда, на следующий год открыли школу, нас всех туда собрали, кому 12, кому 13 лет, всех в первый класс. Мне было 9. Прислали учительницу, девушку молодую, она вроде как начала нас учить, потом к ней жених приехал, то жених ее нас учит, то она. После уроков закроет на замок нас и до вечера сидим. Запирала, чтобы мы не разбежались. Перевела она нас во второй класс, а на следующий год прислали нам Марью Михайловну. Пожилую опытную учительницу. Она на нас на всех посмотрела, ребятки, говорит, дак вы же ничего не знаете, давайте опять в 1 класс. И так я три года в 1 классе проучился.

— То есть вы 1 класс закончили фактически в 11 лет и тогда же получили медаль за трудовую доблесть. А как так получилось что с 6 лет начали работать?

— Мать была телятницей. А когда последних мужчин забрали, на покос некому ездить стало. На ее место бабулек поставили, а ее на покос. Младшего брата оставляли бабушке, а я такой рос сорванец, что меня нельзя было оставлять. И она меня с собой взяла. Первый день я побродил, покупался. А на второй день председатель Антон Семенович Прозоров говорит, Юрка, посмотри какая женщина на лошади сидит, у той аж спина прогибается. Давай мы тебя на лошадь посадим, копны будешь возить. Так я все лето и проработал. Лошадью я в то время управлять уже умел.
Пауты, жара, я в озеро залезу. Кричат: Юрка, вези копны. Я в слезы. А меня успокаивают, не плачь, вот война закончится и мы тебя к награде приставим. А осенью, после страды, мне колхоз давал материал на рубашку и штаны. Трудодни-то мне нельзя было давать, маленький еще. Так каждую осень я получал отрез. Помню, из клуба выйду, а ребятишки щупают ткань. Тогда же все в дефиците было. И вот каждый год мать на покос и я на покос. А в 1948 году пришла эта медаль: матери и мне. Но мама уже умерла. И не довелось ей поносить.
— Удивительно, как я не умер в детстве. Есть-то было особо нечего, помню, мы, пацаны маленькие, гнезда птичьи разоряли. Яйца собирали и варили. Любые гнезда, кроме сорок и ворон. Утиные, дроздовые. И вот полез я как-то на дерево, но не увидел осиное гнездо, и задел его. А рубашка у меня была как распашонка. И осы туда набились. Ребятишки кричат: Юрка, беги! А метрах в 50 вода была в ложке. Ну я до воды добежал, упал и так там и лежал. И, похоже, остыл и заработал воспаление легких. Совсем плохой я был, мать собралась меня уж хоронить. Антибиотиков не было. А потом бабка пришла, принесла кашу овсяную, покормила меня, потом еще раз покормила. И я ожил.

А когда мама умерла, отец женился на вдове. У нее трое сыновей, нас двое. Мы с моим старшим сводным братом начали отцу помогать рыбачить. Он обласки делал, а мы за него рыбачили. У него от рыбзавода был план. А еще я помню свою первую добытую щуку. Мне лет семь было, упросил я деда сделать мне фитиль. Он мне помог сделать фитиль, я его сам установил в реке у берега, а потом прибегаю проверить, а там щука. Да такая хорошая! Как я с этой щукой домой бежал! В детстве, если вспомнить, радости-то больше и не было. Рыбалка да охота.
Я почему еще плохо учился... То «пленницы» сучу на куропаток прямо во время урока. То опаздываю из-за охоты. Весной утром нужно было бурундуков ловить. Мы их сдавали. Не помню сколько за бурундука давали копеек, но давали 5 граммов дроби. А дробь-то просто так не купишь. И вот весной по насту я уходил рано утром в тайгу, ловил бурундуков и все-время в школу опаздывал. А потом подрос, куропаток ловил. За куропатку давали 20 граммов дроби. А летом уток стреляли. Тогда все принималось и все отоваривалось. И все детство уходило в работу.
Родился 1 ноября 1929 года
Георгий Карлович Грель
Сын «политических ссыльных». Одних предков в Нарымский край сослали после революции 1905 года. Других, уже в советские времена, как кулаков. Родился в 1929 году в деревне Жарковка, недалеко от Каргаска. Деревню так назвали в честь его деда — лекаря. Сам Георгий с 13 лет возглавил бригаду из ссыльных рыбаков.
— Я сын политических ссыльных. Фамилия Грель вроде как немецкая, но отец мой был поляк. Его выслали сюда 17-летним. Дед участвовал в революции 1905 года, и его со старшим сыном сюда и отправили. А маме было 14 лет, когда ее семью раскулачили и тоже сюда сослали.

Был такой поселок недалеко от Каргаска — Жарковка (избы Жаркова) — в честь деда по материнской линии названный. В этой Жарковке раньше жили остяки. Семей девять было. Сейчас на том месте до сих пор от землянок ямы остались. А русских там не было. И вот остяки заболели чем-то. Один очень сильно. Остяки давай его по своему лечить, смолы накопали с деревьев и обмазали всего. А поры-то заклинило. И его раздуло. Услышали они, что «жулик» в Тымске один есть, присланный туда, умеет лечить. И приехали за ним. Там 30 километров нужно было ехать в сторону Каргаска. Дедушка согласился, приехал, посмотрел, заставил обмыть водой и начал его лечить. А там глухарей было, что воробья. Другой раз мы с трудом притаскивали с охоты добычу, вот сколько дичи было. И он давай гонять этих глухарей, и сильно это ему тут понравилось. И рыбы полно, и грибов, и ягоды. И все рядом с домами. Тогда это место еще называлось у местных, кажется, Умель-карамо. В общем, остяки попросили, чтобы он к ним переехал. И полиция согласилась: преступник государственный в тайгу лезет, оттуда, мол, не убежит. А дед мой и рад. И вот он туда переехал и поселок по его фамилии и назвали. Я там, в Жарковке этой и родился и до 13 лет в ней жил.
— Три года до войны я учился в Тымске. Жарковка была приписана к Тымскому сельсовету. Мы жили у людей на квартире. Родители присылали с оказией продукты: рыбу, птицу. Но оказия была не всегда, а с 1 января 1940 года единственное, что нам гарантировано давали — это 75 граммов хлеба. Ну как на них прожить? Учиться нужно, а дорога домой есть только зимой, когда обозы ходят и почту возят.

У меня старший брат был Алексей, в войну его убили на фронте. Он жил в Нёготке. Это тоже остятский поселок был. Рядом еще один поселок - Кулеево. Сейчас его уже давно нет. А в нем интернат для детей народов Севера. Вот брат меня в этот интернат и устроил, там 300 граммов хлеба давали. И кормили хорошо. До 1 января 1941 года мы там доучились, и интернат закрыли. Сокращения. Нас перевели в Нёготку. А когда старший брат уехал, я остался один. Весна начинается, дорога скоро исчезнет, продукты почтой мне уже от родителей не привезут. И решил я идти домой, в Жарковку, пешком, 40 километров. 4 класс, я еще по нынешним меркам маленький, но дорогу знал, брат-то меня еще осенью ею вел. Дорога натоптана. Туда колхозы ездили сено заготавливать, лес пилить. Я надеялся, вдруг оказия какая будет и я прицеплюсь к ним. Прибежал, снег свежий и следы, все уехали. Целый день шел. Думаю зайду, сейчас мне мать по шивороту-то надает. Она же меня один раз, ой как отлупила! Ремнем по заднице — ух! Это когда я еще маленький был. Годов пять мне было. Курил! Как взрослый! Рассказать?
В нашем доме поселились как-то постояльцы. Дом у нас был большой, две комнаты, кухня, прихожка. Мне 5 лет, я уже матери вовсю помогал по хозяйству, коров на реку гонял на водопой. И вот эти приезжие сидят в своей комнате, курят — мальчик, брось окурок в таз, я выскочу в кухню, затянусь, как они, и потом бросаю. Да так привык, что потом стал у них эти папиросы воровать.
— Сам то чуть выше стола был, только глаза видны. И как мать-то не чувствовала запах! Отец-то, правда, тоже курил. И мундштук у него был. Но это больше, чтобы людям показать, что, мол, я тоже мужик. Он без затяжки курил. А я-то с затяжкой! По-настоящему. Потому и привык. И вот как-то мать пошла прорубь делать, а мне поручила через некоторое время коров пригнать. А я вижу, она черпает лед из проруби, на себя пальтишко, валенки, в сенник забежал, накурился и бросил окурок тут. И дальше побежал играть, а про коров забыл. Мать приходит, мои следы, с дома, в ограду, в сени. И смотрит, лежит окурок. Я прибежал домой. Почему коров не выпустил? Раздевайся. Берет меня за шкирку, на четыре части, зажала и ремнем шпарит, да так прошпарила, что до сих пор больно.

— Курили потом?

— Нееее... По сегодняшний день отбила охоту. Во лекарство какое!
Каргасок сегодня
А в 1938 году моего отца арестовали как врага народа. И дальше Колпашево не увезли. Расстреляли. А расстреляли за то, что он не подписал донос на себя. А знаете, что ему написали — что в Тымске он сжег пять скирд и взорвал какой-то мост. Или железнодорожный, или автомобильный. А какой мост? Мы автомобили и поезда только на картинках тогда видели. Три месяца его пытали. Не подписал!
— Потом война началась. А у нас ни магазина в деревне не было, ничего. Ни соли, ни сахара, ни крупы, ни лапши. Только 75 граммов хлеба. Я рыбачил, белок стрелял. А потом настала осень, холод. И привезли к нам в Жарковку немцев с Поволжья. Люди у себя дома зерно растили, а тут рыбу нужно зимой добывать. А они, может, и лед-то не видели. Шесть немцев, четыре мужчины и две женщины, и два черноморца к ним приставлены. Один черноморец Попов Алексей Алексеевич был бригадир у них. А второй коммунист — он вроде как надзиратель за всеми. Потому что немцы, их же так просто нельзя оставить, они же под комендатурой.

А рыбзавод знаете сколько этим рыбакам-немцам в войну давал хлеба? 800 граммов! Представляете! Обычно по 150 граммов давали. Мать стала стряпать хлеб на бригаду. Они муку привезли, сахар 2 кг, масла сливочного 2 кг, лапши 2 кг, крупы 2 кг. Во как! Как мы посмотрели на это, да мы в месяц столько получали, а тут в день! Вот я и давай проситься, возьмите меня рыбаком. Они нет, тебе только 13 лет. Было бы 14, мы бы тебя взяли. А так, это противозаконно. Но я не стерпел. Они уехали рыбачить и я побежал смотреть. Прибегаю, смотрю. Е-мое, а что они делают-то! Зимой не рыбачили никогда! Они от круглых лунок, где жерди, до запускной, где невод, канавки долбят, чтобы веревку протянуть. Я говорю, так не делают! В общем, я им показал, как надо, место показал, где лучше, и мы сразу больше центнера рыбы добыли. Они стояли, смотрели и слезы по щекам. Что хоть поедят. Хлеб-то хлебом, а варить нечего было. Пришли, мать наварила рыбы, все наелись. И немцы, и начальство. А потом мне говорят, Гоша, зайди сюда. Вот, мол, приказ уже подписан, ты будешь со следующего дня рыбаком 1 категории. То есть главный бригадир получал 2 коэффициента, я 1,8, а немцы по 1 — третий разряд. То есть я фактически стал бригадиром. И давай мы зарабатывать. По 800 рублей в месяц. А это хорошие деньги были. Только рыба была дешевая. Щука — рубль. А чебак - 80 копеек. Я мечтал лыжи узкие, беговые купить. И купил!
А налоги какие были. Когда отца посадили, лошадей всех в колхоз отдали, а коров ты только две имел право держать, так что мы три коровы тоже отдали. А если держать одну, мы тогда бы мяса не ели. 12,5 кг масла нужно было отдать за корову в год. За две - 25 килограммов уже топленого. И 72 кг, по 36 кг с коровы, — мяса. Сено, пока река не застынет, привязывали к лодке и так с километр тащили, а потом с полкилометра на себе. А когда застынет река, уже на коровах возили. А когда уже рыбачили в бригаде, попросим коня, привезти сена, и уже легче стало.

— А мама вас еще потом наказывала за что-нибудь?

— Нет, я уж тут на уровне мужика числился.
Все фильмы проекта "Экспедиция ТВ2. Уходящая натура" и "Антропология протеста" можно посмотреть на youtube Агентства новостей ТВ2.