{{ currentDate }}
Добрые новости
Поиск по сайту
{{ selectorTitle }}
  • {{ item.title }}
{{ selectorTitle }}
  • {{ item.title }}
Что ищем? {{ errors.searchText }}
Искать
Поиск по сайту
{{ selectorTitle }}
  • {{ item.title }}
{{ selectorTitle }}
  • {{ item.title }}
Что ищем? {{ errors.searchText }}
Искать
война от первого лица
«Маму увел полицай, а фашист взял зажигалку и бросил на хату...»
Дитя войны Валентина Полынская о жизни в оккупации и после нее
В шесть лет она лишилась дома и семьи. Ее детство прошло в оккупации, в Украине. С тех пор прошло 80 лет, но некоторые события Валентина Дмитриевна до сих пор видит во сне. Как выживала во время войны сирота, почему ее не приютили родственники, что делали фашисты на оккупированных территориях – тяжелыми воспоминаниями с ТВ2 поделилась
Валентина Полынская (с 1976 года - Титкова).
Почему она подписывается двумя фамилиями –
тоже расскажем.
Валентине Полынской было шесть, когда началась война. С мамой и старшей сестрой Анастасией они жили в селе Устиновка Житомирской области.

– В деревне вдруг заговорили: «Война, война…». А никто ничего толком не знал и не говорил. Мы, дети, заметили, что на сельсовете появился другой флаг. Потом из деревни исчезли мужики. Один остался, напротив нас жил, Василь Соловей. У него повязка на рукаве появилась, и он стал порядки в деревне наводить. Полицай. У старосты тоже повязка появилась. Начались какие-то сходки.

Немецкая армия оккупировала украинскую землю с первых дней войны. Устиновку окружал лес, в нем базировались партизанские отряды. Поэтому штабы фашистов располагалась в соседних селах, рассказывает Валентина Дмитриевна. В Устиновку они заезжали, чтобы «навести порядки».

– Когда мужиков не стало, начали забирать женщин молодых и средних лет в Германию на каторжные работы. Моя сестра как раз подходила. Ей было 17. Она только закончила педучилище. Однажды она появилась в списке. Тот, кто видел там свое имя, должен был с вещами идти в сельсовет. Оттуда забирали в район на комиссию. Мама, увидев имя сестры в списке, увела нашу корову соседу-полицаю. Имя сестры исчезло из списка. Ненадолго.

Вскоре имя сестры Полынской вновь появилось в списке. Мать отдала полицаю сукно. На какое-то время этого хватило. Когда имя дочери появилось в следующем наборе, отдавать было уже нечего. Кто-то из «своих», работающий в сельсовете, шепнул девушке бежать к партизанам. И она ушла в лес.
– Мы с мамой спим ночью. Приходят Василь Соловей и фашист с автоматом и собакой. Они вытащили нас из постели на улицу. Маму увел полицай, а фашист взял зажигалку и бросил на хату. Крыша же соломой покрыта. Все махом сгорело. Когда мотоцикл уехал из села, люди сбежались. До этого никто не пришел. Все боялись, что и их прихватят.
Это самое страшное воспоминание в жизни. До сих пор по ночам вижу то пламя. Просыпаюсь и радуюсь, что это был сон.
Это самое страшное воспоминание в жизни. До сих пор по ночам вижу то пламя. Просыпаюсь и радуюсь, что это был сон.
Мать Валентины Дмитриевны держали в районе несколько дней. Ждали, что Настя все-таки придет сдаваться. Тогда бы ее отпустили - такие ходили разговоры, - вспоминает Валентина Полынская. Было бы так на самом деле – никто не знает. Но сестра не пришла. Мать отправили на каторжные работы в Германию.

– И я осталась голая, босая сирота без дома. В Устиновке жила моя тетка Арыся, мамина сестра. У нее была дочь моего возраста, тоже Валя. Но она не взяла меня к себе: боялась. Может, что сестра из леса придет ко мне или еще чего. Сейчас я ее оправдываю, но в деревне все ее осуждали. Конечно, она меня подкармливала иногда. Но даже не всегда пускала ночевать. Мне приходилось искать ночлег где-нибудь в сарае. Особенно если ночь холодная. Ляжешь рядом с теленком, прижмешься к нему, чтоб теплее было, и дрожишь. Носить было нечего. После пожара мне дали полушубок. В нем завелись вши, да так много, что сил не было их бить. Я снимала полушубок и просто трясла его над костром. Когда вши падали в огонь, они трещали. Мне нравился этот звук.
Посередине - отец Валентины - Дмитрий Полынский. Слева - мать Александра с сыном (умер в детстве). Справа - сестра матери с племянницей Анастасией. В верхнем ряду - тетя Арыся с мужем.
Фото - 1927 год.
Когда точно это произошло, Валентина Дмитриевна не помнит. Предполагает, что в начале лета, потому что первое время она жила тем, что пасла соседских коров. С чьей улицы пасешь – те тебя кормят, поят, в торбу еду на весь день накладывают и ночлег дают. На следующий день — очередь другой улицы.

– Пришла зима – дела хуже пошли. Но стали появляться раненые, люди без ног и без рук. Им надо было помогать. Кому что надо было делать – меня звали: детей нянчить, дом убирать, за огородом смотреть.

В селе была небольшая площадь, там стояла арка – общественное место, где обычно выступали на собраниях. Во время оккупации на ней установили виселицу. Как фашистам доносили на кого-то, они устраивали расправу. Обязательно на глазах у селян.
– У нас в селе было несколько еврейских семей. Через неделю после того, как пришли немцы, их забрали. Соседи у нас были евреи, подруга моя Сонька и сестра ее. Их с родителями обвязали веревками, к трактору прицепили и тащили волоком по всей деревне. А нас всех выгоняли, чтоб мы смотрели: и детей, и взрослых. Все ужасы войны мы видели. Об этом позаботились. Там же повесили мужа с женой, которые пекли хлеб партизанам. Сын их со мной учился в одном классе.
Звука мотоцикла дети дико боялись не только из-за публичных казней или краж, во время которых враги забирали последнее у людей.

– Приедет иногда фашист на мотоцикле, собака в люльке сидит. Он выходит с автоматом. Созывает всех детей. Достает свой орган и заставляет нас по очереди щупать. В тех, кто не подходит, тычет автоматом. И мальчишки, и девчонки плакали. Потом, заслышав, что мотоцикл едет, мы бежали кто куда. Иногда сидели часами в туалете, лишь бы не видеть этого.
Справа - Валя Полынская. Слева - ее двоюродная сестра Валя
(дочь тетки Арыси).
Несколько раз за войну сестра появлялась в Устиновке показать, чтобы о ней не беспокоились. Среди партизан она встретила мужчину.

– Кирилл был инвалид детства: одна нога короче другой. Когда он жил в деревне, немцы постоянно просили его раздеваться, чтобы убедиться, что он специально себе что-то не повредил. Некоторые ведь в то время себе что-то отрубали, лишь бы только в армию их не забрали. Кириллу это все надоело, и он тоже ушел в лес. Там они с сестрой в палатке жили.

Во время одного из посещений деревни сестру поймали и увезли в район на комиссию. Следом за ней отправили и маленькую Валю.
– Комиссия как проходила: в комнате где-то 10 женщин. Всем скомандовали: «Раздеться!». Мы все разделись догола. Стыдно, страшно, все плачут. В другой комнате стол, за ним сидит фашист, который опрашивает. А к нему ведет «живой» коридор: в две шеренги выстроились фашисты, такие лощеные все, откормленные. Как сейчас эти лица помню. Женщины по одной должны были идти между ними. Голые. Кого ущипнут, кого шлепнут по попе или другому месту. Отвратительно. Мы шли последними. Я вся заревывалась. Боялась, что заберут. А потом думала: ну и пусть забирают, хоть с мамой, может, увидимся.
«Отбраковывали» женщин, в основном, из-за кашля: боялись туберкулеза. Если кого-то отбраковали, это не значило, что можно успокоиться. Через какое-то время имя снова включали в список.

– Нас с сестрой отпустили. Они так хохотали, что такая молодая и такой взрослый ребенок у нее. Кто-то дал такие сведения. Поэтому и не взяли ее. В тот момент казалось даже, что есть в фашистах что-то человеческое, раз мать с ребенком не разлучили. Домой мы возвращались пешком. 10 километров шли до Устиновки. И всю дорогу она умоляла меня никогда никому об этом позоре не рассказывать.


За все годы войны Валентина Дмитриевна получила от матери две открытки. Отправлены были из Дрездена. Уже по возвращении она рассказывала немного о том, как жила там.
– Мама работала в Германии на заводе. Делали какие-то устройства. Их задача была – наматывать на катушки тоненькую проволоку. Там тоже были люди, которые на нас работали: они на проволоке узлы завязывали. Когда это раскрыли, их всех забрали. Маме тогда 50 лет было, ее отправили на работу в инфекционный госпиталь нянечкой. Выжила бы она там или нет, кто знает. Но там ей встретилась немецкий врач. Она иногда маму зазывала в кабинет и говорила: «Александра, у тебя цвай киндер! Ты должна вернуться домой!» и ставила ей какие-то уколы. Мама выжила. Освободили их американцы. Война закончилась в мае, домой она вернулась в сентябре. Сначала технику вывозили и солдат. А они неделями ждали поезда. После войны вернулись только мама и еще одна женщина из нашего села. Забирали же – десятки.
Валентина Полынская после войны
Тетка Арыся была единственной учительницей в Устиновке. Она звала племянницу учиться, но времени у Вали на это было не много. Первые три класса она ставила ей оценки просто так. Из школьных воспоминаний тех времен – только причащение в церкви. Девочка все время где-то работала, чтобы выжить. После того как сестра сошлась с Кириллом, стала бегать в соседнюю деревню Утка к его родителям, чтобы передавать информацию о сыне. Там был немецкий лагерь. В доме новых родственников фашисты устроили полевую кухню.

– Там так вкусно пахло! Немцы готовили, в основном, из консервов. Мы из этих банок железных с мальчишкой одним делали себе котелочки: дырочки по бокам и – на веревочку. Туда остатки еды сливали от их обеда. Не просто так. За это мы дрова им носили на растопку или посуду мыли.
В 1943 году Киев освободили. Но в начале 1944 года немецкие войска снова начали наступление. Когда уходила Красная армия, вспоминает Валентина Дмитриевна, наши солдаты всем говорили уходить, предупреждали, что тех, кто останется, фашисты убьют. И те, кто мог уйти, уходили.
– Моя сестра с мужем ушла. Тетка со своей дочкой ушла. А меня никто не взял. Когда мама об этом узнала после войны, она ни с кем из них не разговаривала. Плакала: «Как вы могли уйти, а ее оставить?». Я сама-то не очень разбиралась — надо было меня брать или нет. Осталась, и все. Ужасное было время. Хаты все пустые остались. Деревню грабили, сундуки трясли. Барахло таскали, которое от старости разваливалось. Еще страшно было, когда самолеты летали. Очень низко. Несколько раз иногда пролетал. Может, искал партизан или костры их. В селе у нас старики остались, они кричали нам: «Бегите! Только не в лес! В поле бегите!». Это осенью было. Картошку только выкопали. Мы головы прятали в ямы из-под картошки. А самолет летит бреющим и сыплет патронами или бомбами — не знаю чем. Но все взрывается. А мы лежим. Потом смотрим — четверо не встало.
Людей в Устиновке почти не осталось. Многие дома сожгли. Про мать Валентина Полынская ничего не знала. Девочка старалась быть там, где нужна. И в тот момент она понадобилась сестре. Та с мужем перебралась из леса в дом к его родителям в Утке. В 1944 году у них родилась дочь.

— Я жила у них и нянчила Татьяну. Родители Кирилла меня не очень жаловали, у них каморка была небольшая, жили в ней, получается, шестеро. Они говорили, что их единственный сын и взял девку с байструком — так называли ребенка, нажитого на стороне. Я была байструком. Видела, как они радовались, когда я уходила. Четвертый класс я там закончила. А вообще, семь классов я училась в пяти школах. Там, где меня пристраивали помогать.
— Мама вернулась из Германии с деменцией, многое не помнила. Дома не было, даже прислониться было негде. Мы с ней скитались. Ее по бумагам устроили техничкой в больницу, я там работала и училась. Жили у женщины. Она ногу сломала, мама ей по дому помогала. А на седьмой класс школу заканчивать тетка Арыся забрала меня в Устиновку, туда, где я начала учебу. Мне же надо было документы делать, все сгорело. В то время документы были только у тех, у кого дом остался. Государственные архивы все уничтожили. Восстанавливать надо было только свидетельскими показаниями. Так одна тетка сказала, что я немного раньше Лешки родилась, другая — позднее Севки. По-среднему и записали — 15 июня 1935 года. Год точно. Месяц — вроде тоже. А число — какая разница.

Седьмой класс Валентина Полынская закончила с грамотой. О поступлении куда-то в послевоенные годы она как-то не думала: зарабатывала на жизнь, как могла, в деревне, помогала матери. Но однажды осенью к ней пришла учительница.
— Она говорит: «Девочка, у тебя же вся жизнь впереди. Что ж ты так и будешь с семью классами образования болтаться? Так и будешь свиней кормить? Почему ты не пойдешь в лесотехнический техникум?». Я о таком даже и не думала. Он был в девяти километрах от нас. Там всегда учились только мужчины. Она говорит: «Иди туда, тебя возьмут! Там недобор». После войны кто учился: кому было в чем пойти и что есть. А таких не много было. «У тебя будет крыша над головой, общежитие, постель. Будешь учиться, читать». Она знала, что я люблю читать, а там хорошая библиотека была. «А еще, знаешь, что там есть? Тарелка супа в обед и кусочек хлеба». И этот кусочек хлеба решил всю мою судьбу. Я подумала: «Кусочек хлеба. Я даже не знаю, какой у него запах и вкус». И утром, никому ничего не говоря, потому что никому дела никакого нет, я босиком со своими документами прибежала в техникум. Меня сразу зачислили. Там я начала жить. А когда зашла в библиотеку, будто свет открылся для меня: я впервые увидела настоящие книги, не считая пары старых учебников. И я читала все подряд, не разбирая.
В 1952 году Валентина Дмитриевна закончила техникум по специальности «строительство и эксплуатация лесовозных дорог». Ее распределили в Томск, в трест «Томлесжелдорстрой».

— Я приехала и первое, что услышала, по рации говорили, что лес горит. На Украине если горит лес, то он сгорит за полчаса. А тут — пока ехала, оформляла документы, получала подъемные деньги, он все горел. Больше месяца. И я успела поучаствовать в его тушении. 12 дней мы бродили по тайге в поисках пожара. Тут копаем, а ночью загорается в новом месте. И снова идешь искать огонь. Захочешь пить — выкопаешь в болоте ямку, положишь тряпочку — раз глотнешь. На вертолете нам сбрасывали хлеб, сахар и что-то похожее на маргарин. После этого я поняла, почему во время оккупации взрослые так ждали сибирскую дивизию и говорили, что она точно всех немцев побьет и спасет Украину. Потому что людям, которые выживают в таких условиях и сталкиваются с такими трудностями, все по плечу.
Молодого специалиста отправили на строительство железной дороги в Пышкино-Троицкий район.

— После амнистии в 1953 году работать к нам везли вербованных. Человек по 40-50. Привезут партию, оформят. Смотрим — через пару недель из них остается 10. Везут следующую партию. Люди наши стали исчезать. Одного столяра мы через два года нашли закопанного под землей. Я как устроилась, сразу забрала сюда маму. Она видит обстановку и говорит: «Выходи замуж, а то убьют». Спрашиваю: «За кого?». Она: «Да хоть за черта!». Я: «Так и того нема». А она говорит: «Я тебе найду». И нашла. В очередной партии: черта — не черта, а ниче так: на баяне играет, поет, на девять лет меня старше. Вроде и документы чистые. Но кто его знает, что там было у него в прошлом. Зимой мы поженились. Переночевали на постоялом дворе. Он пешком вернулся домой, а меня на три месяца в Свердловск отправили учиться на прораба. Я знала, что не буду с ним жить. Но родила дочь, потом сына.
Валентина Полынская с детьми
В 1959 году за Тегульдетом шелкопряд съел весь хвойный лес, закрыли шесть новых леспромхозов. Инженерно-технических работников машинодорожного отряда перевели туда. Нужно было разбирать поселки и строить железную дорогу до новых лесных делян.

— Я всегда работала. Сыну было шесть месяцев, мама его возила в ванночке цинковой по поселку, чтобы найти меня, покормить его. Когда получалось, когда нет. Так заработала грудницу (прим. ред.: мастит). У меня температура 40, молока нет. Больница была в поселке, а там отличный военный хирург, но пьяница. Медсестра мне говорит: «Приходи утром в 4, я его похмелю, и он разрежет тебе грудь. Другого выхода нет. Нужно гной выпустить срочно». И я пришла. Куда мне деваться, жить хочется. Она его разбудила, у него руки трясутся, налила немножко — выпил. Разрезал, гной вышел, и я уснула, потому что не спала несколько дней. Никто ничего не зашивал. Уколы мне медсестра потом ставила — пенициллин, не помню, сколько дней. И все прошло.

Позже Валентина Полынская переехала в Тегульдет. Оттуда поступила в томский архитектурно-строительный институт и уехала в Томск. С 1968 по 1980 год работала в партийных и советских органах. Всегда была активисткой, выступала в самодеятельности. 62 года жизни она – коммунист.
— Когда меня в комсомол принимали, я для себя отметила, что за мной есть две вины: одна – что мать работала в Германии. Открыто об этом никто не говорил, но относились к таким людям с осторожностью. Другая МОЯ вина в том, что отец «нас покинул». Так мама говорила. В 1937 году он ушел на работу на железную дорогу рядом с райцентром и не вернулся. Мама нам всегда наказывала: «Дети, никогда не меняйте фамилию, а то батька вернется и не будет знать, кого искать». Поэтому, хоть я по документам Титкова, всегда остаюсь Полынская.

Жизнь у меня была сложная и тяжелая, как у большинства простых людей нашей страны. Но я считаю, что прожила ее интересно. Воспитала двоих детей, двоих внуков. Никого не виню ни в чем. Когда в Томске уже жила, ездила в отпуск в Украину. Тетка Арыся по деревне за мной шла на коленях, плакала, просила понять и простить то, что не взяла меня к себе. Я ее не осуждаю. Время такое было.


Фото - из архива Валентины Полынской.
Рисунки - Евгений Мищенко.

Май 2021 года.