Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. «Люди с трудом выносят друг друга». Автор пьес «Сережа очень тупой» и «Человек из Подольска» Дмитрий Данилов об абсурде в жизни и творчестве
Истории

«Люди с трудом выносят друг друга». Автор пьес «Сережа очень тупой» и «Человек из Подольска» Дмитрий Данилов об абсурде в жизни и творчестве

ТВ2 Лариса Муравьева

В конце сентября в Театре Драмы состоялась премьера спектакля «Сережа очень тупой», который еще до выхода наделал много шума в Томске и не только. Казус с внезапным исчезновением афиши к спектаклю попал даже в повестку федеральных СМИ. В соцсетях появились сообщения о том, что афишу сняли со здания театра по приказу губернатора Сергея Жвачкина. В Томской администрации это назвали фейком. Самой постановке повышенное внимание пошло в плюс — билеты на первый показ были раскуплены задолго до премьеры. Лариса Муравьева поговорила с автором пьесы — писателем, драматургом и поэтом Дмитрием Даниловым — об абсурде в жизни и творчестве, о несвободе и о том, что нового открыла пандемия в людях.

Автор:  Татьяна Некрасова
Дмитрий Данилов

— Наверняка слышали про абсурдную историю со снятием афиши к спектаклю «Сережа очень тупой»…

(Смеется)

— ...Для тех, кто не в курсе, напомню — афишу, которая висела рядом с Драмтеатром на главной площади города, внезапно сняли. Как говорят, по звонку замгубернатора — мол, губернатор Жвачкин на название обиделся. В театре объяснили, что просто даты выхода спектакля перенесли. Что про эту историю думаете? Не было желания в какой-то текст интегрировать?

— Конкретно эту историю интегрировать — нет. Хотя она прикольная. Все посмеялись. Театр утверждает, что они убрали, потому что у них изменилась дата премьеры — может быть и так. Но вся ситуация очень смешная.

— К слову, премьера была в конце сентября, но афиша — такая же большая и заметная, как была — так и не появилась… Нынешнюю реальность сложно переабсурдировать. Иной раз читаешь заголовки и не понимаешь — новости это или фейки от агентства «Панорама». Не создает ли это вам сложности как литератору?

— Мне — не создает. Я вообще люблю абсурд. Я его люблю подмечать в жизни, и он для меня иногда служит источником определенного вдохновения. Так что мне это не особо мешает. Хотя иногда действительно непонятно — то ли это чья-то шутка, то ли новость. Но я же не отвечаю за новости (смеется). Так что ничего страшного. У меня другая работа, к счастью.

ПЕРВЫЙ КУРЬЕР: Сергей Николаевич, вы как-то странно реагируете. Я же вам сказал, когда звонил: мы у вас будем в течение часа. Еще специально переспросил – нормально, устраивает вас? Вы сказали – нормально. Ну вот, мы у вас должны пробыть в течение часа.

СЕРГЕЙ: Да что за бред! Когда говорят «буду в течение часа», это значит придут в течение часа, ждать не больше часа. А не «будем у вас час сидеть». Фигня какая-то! Я вообще не понимаю…

ПЕРВЫЙ КУРЬЕР: Ну я не знаю, как там другие курьерские службы работают…

ВТОРОЙ КУРЬЕР: Да я ж говорю, халтурят они! Халтурят!

ПЕРВЫЙ КУРЬЕР: У нас правила четкие. Получив отправление для доставки, бригада курьеров должна связаться по телефону с получателем, предложить ему время пребывания, получить согласие, после чего прибыть к получателю и пробыть у него оговоренное время. По окончании пребывания вручить получателю отправление, получатель должен расписаться. Такой у нас порядок. Мы вам обещали быть у вас в течение часа – значит, должны быть у вас в течение часа.

СЕРГЕЙ: Ну давайте будем считать, что вы мне не обещали. Мне не нужно, чтобы вы были у меня в течение часа. Давайте будем считать, что я вас отпускаю раньше.

ВТОРОЙ КУРЬЕР: Ну как это вы нас отпускаете? Нет, так дело не пойдет.

ПЕРВЫЙ КУРЬЕР: У нас строгий контроль, все отслеживает служба безопасности. Если мы раньше уйдем – у нас неприятности будут… (фрагмент пьесы «Сережа очень тупой»)

— А кого могли бы назвать своими учителями? Какую литературную традицию продолжаете? Гоголя или, скорее, Кафки?

— Я учителями своими никого не могу назвать, вот так, чтобы я отчетливо мог ощущать… Было влияние. На меня в юности очень повлиял один из моих любимых писателей — Добычин. Или Хармс на меня сильно повлиял. Но… Учитель — это тот, у кого ты непосредственно учишься, с кем ты много общаешься, что-то выносишь. А когда люди жили за десятки лет до тебя, это уже другой тип отношений. Они для меня, скорее, вдохновители, чем непосредственно учителя.

— Вы в своих произведениях отражаете особенность российской реальности, или, если вдуматься, любой абсурд — он про человека вообще?

— Мне кажется, абсурд — про человека вообще. Хотя, поскольку я живу в российской реальности, действие в моих текстах происходит в России. Было бы странно, если бы я писал про что-то, что происходит в Париже. Я живу здесь, и тексты про здесь. Просто я надеюсь, что они понятны человеку любой культуры — любому современному человеку любой страны.

Автор:  из личного архива автора

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА: А все-таки, за что меня задержали?

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ (поднимает глаза на Человека из Подольска, смотрит некоторое время, потом продолжает молча писать)

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА: Товарищ милиционер…

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Что? Товарищ?

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА (издает неопределенный мычащий звук)

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Товарищей всех в девяносто третьем порешили.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА (издает звук, обозначающий нерешительность, непонимание, с чего начать высказывание)

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Правильно говорить так: господин старший лейтенант.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА: Господин старший лейтенант, за что меня задержали? Я же не пьяный, просто шел…

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Да, вроде, не пьяный (продолжает писать).

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА: А за что тогда?

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Это мы сейчас выясним.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА: Как выясним? В каком смысле?

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Ну как выясним. Очень просто. Я буду задавать вопросы, вы будете на них отвечать. Так и выясним, за что мы вас задержали.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДОЛЬСКА: Как это так? Вы сначала задерживаете, а потом выясняете, за что?

ПЕРВЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ (продолжая писать): По-разному бывает… (фрагмент пьесы «Человек из Подольска»)

— Есть ли у вас личный опыт нахождения в абсурдных или околоабсурдных ситуациях?

— У меня есть личный опыт службы в советской армии. И это два года одного сплошного огромного абсурда. И потом вообще — я вырос в Советском Союзе. Когда СССР распался, я был уже взрослым человеком. В Советском Союзе было много абсурда — больше гораздо, чем сейчас. Поэтому у меня большой опыт существования в ситуации абсурда.

— А что особенно из советского прошлого травмировало?

— Очень многое. На самом деле, советский опыт — не только у меня, у любого советского человека, если он вообще что-то чувствует — он травмирует. Это общее состояние несвободы. Очень большого количества ограничений — разных. В том числе и физических — для советского человека было большой проблемой съездить за границу. Я, например, поездку за границу воспринимал, как фантастику. Было трудно доставать какие-то книги, которые были либо запрещены, либо просто не издавались. Опять же, я служил в армии — это очень травмирующий опыт, хотя, может, ничего страшного со мной не случилось, слава богу. Но знаете, когда два года на положении раба находишься — чего хорошего? И все это время не можешь побыть один. Это колоссальная психическая пытка, в общем-то. Поэтому в Советском Союзе было очень много травмирующих факторов. Про это можно целую лекцию прочитать большую.

Фото: 
Автор: 
 -
 -
из личного архива автора -

— Еще про личный опыт — а в полиции, как «Человеку из Подольска» приходилось бывать?

— Практически нет. У меня был единственный опыт такого взаимодействия с полицией, чтобы меня задержали. В нулевые — где-то году в 2005 — меня задержали за фотографирование в метро. Немножко смешно это было. Меня отвели в эту комнатку милицейскую. На каждой станции метро такая есть. Там меня обыскали. Сначала стали запугивать, что заведут уголовное дело — потому что терроризм. Но после того, как обыскали, пришли к выводу, что я не очень-то похож на пособника террористов. Деньги забрали и отпустили. И все.

— Прямо так и сказали — «давай деньги»?

— Это было в канун рождества. Они сказали — ну давайте, поздравляйте нас с праздником. Я говорю — оставьте мне на дорогу, остальное берите. Они взяли (смеется).

«Что вы делали вчера вечером?

Очень просто. Вчера вечером я смотрел на стену. Нет, я не ничего не делал, ничего не делать – это пока для меня слишком крутой уровень. Хотя, я, в принципе, к этому стремлюсь. Я смотрел на стену. Это не то же самое, что ничего не делать. Надо сесть напротив стены, чтобы на стене был какой-нибудь небольшой объект для наблюдения – ну, там, гвоздь вбитый или шуруп вкрученный, только не картина, не что-то интересное, а просто какой-нибудь нейтральный объект. Можно просто точку жирную нарисовать на стене, так лучше всего. Вот, и надо сесть, расфокусировать взгляд и смотреть на эту точку. И постараться остановить внутренний диалог. Прекратить по возможности этот наш постоянный трендёж сам с собой в голове. В принципе, сама по себе расфокусировка взгляда способствует остановке внутреннего диалога. Вот, и сидишь так. Это довольно трудно, но интересно. Могут интересные эффекты возникать. Я сейчас в подробности вдаваться не буду, трудно объяснить. Ну, в общем, вот я так сидел и смотрел на стену, вернее, на точку на стене. Весь вечер. Потом стал уже носом клевать, устал, ну и спать пошел. Да нет, ничего в этом странного нет, это нормально как раз – смотреть на стену. Странно смотреть, например, на догорающий закат, или на красивые картины в музее. А на стену – нормально...» (фрагмент пьесы-невербатима «Что вы делали вчера вечером?»)

 

— Абсурд — это своего рода иносказание, игра. Есть мнение, что нынешняя эпоха — время прямых высказываний. В литературе, драматургии. Пример — близкий вам Театр.док. Что думаете по этому поводу?

— Ну да, сейчас время прямых высказываний. Да более того, всегда для прямых высказываний было время. Давайте вспомним 60-е годы — все эти бунты, в литературе доминировало прямое высказывание. Вспомним время революции в нашей стране. В общем, для прямого высказывания всегда есть возможности. Сейчас, можно сказать — время постиронии. Вот это, мне кажется, важно. Мое поколение выросло в атмосфере тотального господства иронии. Мы, люди 40-50 лет, привыкли, что слова без иронии сказать не можем. Привыкли все время иронизировать, все в кавычки ставить. Потому что мы были очень травмированы серьезными советским речевыми практиками. Когда все вокруг говорят со звериной серьезностью — о коммунизме, о борьбе с американским империализмом, об идеологии, очень хочется шутить, хочется все поставить в кавычки, хочется над всем смеяться. Вот это было время иронии, такой постмодернистской. Сейчас это резко очень уходит. Сейчас не модно быть ироничным. Модно опять с серьезным лицом говорить какие-то истины. Ну вот такое время, да. Будем в нем жить.

Фото: 
Автор: 
 -
 -
из личного архива автора -

— Распространено мнение, что давление государства часто идет во вред обычному человеку, но при этом идет на пользу литературе, кино, искусству — легче создавать сюжеты, появляется какой-то драйв, противостояние. Согласны? Работает это так?

— Мне кажется, это миф какой-то... Вообще, есть формы давления государства вполне нормальные. Когда государство ловит преступника — это нормально. Оно этим и должно заниматься. Или когда государство заставляет людей соблюдать правила дорожного движения — это тоже давление, но оно правильное такое давление. А вот в давлении неправильном и противозаконном ничего хорошего нет. И писателям, мне кажется, лучше писать в условиях свободы. А не когда ты постоянно оглядываешься — а вот я сейчас напишу, а что скажут? А смогу ли я это опубликовать? Ничего в этом хорошего нет, по-моему. Это какой-то дурацкий миф.

— Видели ли вы, что получилось у томского театра по вашей пьесе? И как вообще происходит коммуникация театра и автора — если происходит вообще?

— В большинстве случаев коммуникация происходит просто — театр обращается к автору с просьбой разрешить постановку. Театр с автором обсуждают условия, договариваются о финансовой стороне. Дальше театр осуществляет постановку. И либо приглашает автора приехать на премьеру, либо не приглашает. А если приглашает, то автор либо приезжает, либо не приезжает. И все, дальше происходит премьера, и спектакль идет. В Томске я не был. Меня не приглашали — но я и не смог бы приехать. То, что меня не приглашали — это нормально. Совершенно необязательно звать автора на премьеру — я сам к этому не то чтобы очень стремлюсь. Я не видел спектакля, но я надеюсь, что получилось хорошо.

НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ: Нас сегодня на работе собрали. В общем, постановление выпустят завтра, послезавтра. Может быть, на следующей неделе. Нас сегодня Карен Багдасарович собрал, всех собрал. Ну, вы понимаете, у Карена Багдасаровича информация заранее поступает.

ПАВЕЛ: Нельзя сказать «у кого-то поступает». Можно сказать «кому-то поступает». У него что, катетер какой-то вставлен, что через него информация поступает?

НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ: Паша!!! Ну хватит! Я серьёзные вещи говорю, которые ещё никто не знает! В общем, на днях, прямо вот уже на днях, произойдёт такое… в общем, ужесточение личного общения.

НЕЛЛИ МАКСИМОВНА: Ну куда уж ещё большее ужесточение-то? Ты что имеешь в виду?

НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ: Ну, в общем. Сейчас объясню. Будет назначена дата, кажется, 15 числа. Это еще будет объявлено. И вот, короче. К этому дню каждый гражданин должен будет выбрать троих людей, с которыми он будет в постоянном контакте. Больше ни с кем нельзя будет… (фрагмент пьесы «Выбрать троих»)

 

— Одно из ваших последних произведений — «Выбрать троих» — написано в прошлом году. В разгар пандемийных ограничений, которые в Москве были очень сильными. Что нового открылось вам про людей в этот период?

— Про людей ничего особо нового не открылось. Но ограничения, связанные с пандемией — это был грандиозный социальный эксперимент — показали, что современное человечество по всему миру, людей в развитых странах, в том числе, включая и Россию, очень легко можно запереть дома. И оно не пикнет, будет сидеть. Это интересно.

— А про какие-то связи — межвидовые, человеческие, родственные? С этой стороны?

— Может быть, еще раз выяснилось, что людям друг с другом постоянно очень трудно находиться. Им тяжело вместе. Когда их заперли, и они круглые сутки сидят в одной квартире — там такие приступы ненависти начинаются... Причем, это же пошло с Китая, потом везде — был всплеск разводов, был всплеск домашнего насилия. Люди друг друга с трудом переносят. Это, в принципе, не новое все — всегда было так. Ну, сейчас мы увидели снова, да.

Автор:  Анна Зобова
Дмитрий Данилов

— Стихотворение «Немного жаль», что на днях вошло в премиальный лист премии «Поэзия» — оно личное или поколенческое?

— Любое серьезное художественное высказывание не может быть только личным, или только поколенческим. Автор через свои личные переживания высказывает какие-то вещи, которые актуальны для всех. Даже не только для поколения, а вообще для людей. Я надеюсь, если у меня получилось — я не знаю, получилось или нет — если это стихотворение состоялось, значит, оно одновременно и личностное, и поколенческое. И может — общечеловеческое.

«...Немного жаль
Что аэропорты
Наши московские
Прекрасные аэропорты
Домодедово, Внуково
И особенно Шереметьево
Зарастут травой
Идеально ровные поверхности
Взлётно-посадочных полос
Потрескаются под давлением
Растущих из глубины растений
Природа берёт своё
И экологические активисты
Будут радоваться
Будут праздновать победу
Над страшным миром
Капитализма
Над ужасным миром
Белых гетеросексуальных мужчин
И уничтожение прекрасных
Только что построенных
Практически лучших в мире
Аэропортов
Для них будет торжеством и победой
Наконец-то огромные самолёты
Белых гетеросексуальных мужчин
Не загрязняют наш планетарный воздух...» (фрагмент стихотворения «Немного жаль»)

 

— Выражение есть популярное «Ок, бумер» — оно для вас что значит?

— Выражение «Ок, бумер» означает — «Иди на хрен, старпер». Всегда молодые посылают старперов. Со времен античности. Еще герои Тургенева — Базаров, к примеру, тоже говорил: «Ок, бумер». Ничего нового, дети отрицают отцов. Это нормальный ход человеческой жизни. Посмотрим, к чему это противостояние поколений приведет. Потому что, действительно, поколение нынешних 20-летних — оно другое, оно подвержено другим каким-то идеологическим взглядам.

— Позволю себе процитировать вам вас же: «...Уже понятно// От нашего старого мира// От привычного нашего старого мира// Не останется ничего// И даже не факт// Что мы его будем оплакивать// Не факт, что нам разрешат// Его оплакивать// Не факт, не факт// Запишут в категорию опрессоров// Или как там это// По-настоящему звучит// И не будем оплакивать// А будем приветствовать// Этот новый прекрасный мир// Потому что нельзя будет его// Не приветствовать...». Вот так называемая «новая несвобода», когда стало сложно высказывать свое мнение без опаски кого-то обидеть, несвобода, которая началась с политкорректности, с бережного отношения к чужим травмам — у нее есть какая-то специфика российская? Или эта история универсальная для всего мира?

— Пока я не вижу какой-то особой российской специфики. Может быть, специфика в том, что у нас государство еще не спешит присоединиться к этому движению. Пока это остается на уровне продвинутых слоев общества. Государство пока еще нас так сильно не заставляет двигаться в этом направлении. Но мы всегда как-то отстаем от Запада — то, что там уже цветет буйным цветом, у нас только пока начинается. Это российская специфика всего. Мы немножко находимся в догоняющем положении — в этом, может, есть какая-то российская специфика. Но это все временно. Я думаю, что к какому-то общему знаменателю должно прийти рано или поздно.

— А это не тупиковый путь — вот эта постоянна оглядка на других, ощущение несвободы?

— Он для кого-то тупиковый, для кого-то нет. Все, что ни возьми — например, война… Вот война — это плохо или хорошо? Надо всегда уточнять — для кого. Для кого-то война это плохо — для тех, кто в окопах сидит, кого убивают. А кто-то от войны получает выгоду, тому хорошо. Так и тут. От этого движения, которое условно называется «новая этика», кому-то будет хорошо, кому-то плохо. Я понимаю, что мне будет, скорее, плохо. А кто-то будет радоваться и будет счастлив, потому что он получит рычаги власти и влияния в свои руки. Ничего нет самого по себе плохого и хорошего.

Автор:  из личного архива автора

— В одном из интервью вы сказали, что сформулировали для себя лозунг — Скучное, это самое интересное. Можете объяснить, почему?

— Трудно объяснить. Почему-то мне всегда было интересно, как писателю, как человеку вглядываться в повседневность... Меня часто спрашивают, почему у меня очень много про повседневность, про скучное? Не знаю, почему. Какая-то склонность психики. Мне почему-то это интересно — вглядываться в течение повседневности. В неинтересные события. В неинтересные пейзажи. Я раньше пытался найти на этот вопрос «почему?» какие-то внятные ответы, но пока не нашел.

— Наверное, потому что это повседневное — и есть самое настоящее?

— Наверное. Мне кажется, автору не нужно очень многое объяснять, когда его спрашивают — а почему у вас то-то? Я написал, а дальше я уже должен спрашивать читателя — а почему у меня в книге вот так? А читатель должен говорить — а потому что так и так... А не «Дорогие читатели, вот я написал и, пожалуйста, думайте об этом так-то и так-то...». Мое дело написать — автору поменьше говорить надо.

Поддержи ТВ2!