Клуб талантливых аутсайдеров
Куда движется и о чем мечтает томская молодежь
В Томске на 2018 год было более 76 000 учащихся высших и средних специальных учебных заведений.
Мы встретились с несколькими ребятами из молодежного издания "Аксиома". В издании работает около двадцати человек. Они пишут о томских культурных событиях, ведут журналистские расследования. "Студенческая культура, – заявляют они, – как следствие свободы идей и инициативности является тем самым основным элементом для формирования здорового общества и процветающего государства. Это очевидно и не требует доказательств. Это – аксиома, если хотите". С ними мы обсудили взгляды на будущее, дело Жукова, поговорили об отказе ВШЭ в поддержке Doxa, порассуждали о политике и экономике, профсоюзах и капитализме, свободе и несвободе. Ну, про университетскую жизнь и про Томск, понятное дело. В нашем разговоре с аксиомами не задалось. Скорее, было много теорем, требующих доказательств.
Мы пишем обо всем, что нам интересно. Культура, студенчество. Все то, что может заинтересовать молодежь.
"В Томске большая культурная тусовка, все знакомы друг с другом, но нет нового пополнения, новой крови. Идешь ли в Котельную или Flat, видишь всегда одни и те же лица. Посыл в том, чтобы писать простым языком про вещи, которые кажутся далекими. Посвящать непосвященных, чтобы люди не боялись выходить из дома, что-то делать. Мы хотим показать на собственном примере, что можно с нуля что-то создать. У нас нет денег, только знакомства, – рассказывают ребята из "Аксиомы". – Очень важный для нас момент позиционирования: мы работаем вне университетов, вне формальных парадигм бюрократических. Это все фикция. Чтобы показать и студентам, что не нужно заполнять кучу бумаг, а надо только найти своих людей. И этим мы отличаемся от московских студенческих изданий: от Вышки, Dоха и всего этого приуниверского. В этом плане мы независимы и можем писать про что угодно. Взять хоть наш материал про машинки стиральные в ТУСУРе.

Мы не считаем себя журналистами, скорее, активистами. Вообще, журналистика как таковая идет вместе с активизмом: тот же "Бессмертный полк", который на ТВ2 придумали. Тот же "Поэт+Пуля" наш. Мы взяли под крыло: решаем организационные вопросы, даем контакты. Или инициативы студенческие, как "Подвал", тоже поддерживаем. Помогали с продвижением первое время. Все тусы, которые независимо проходят, стараемся поддерживать. Мы –альтернатива формальному профсоюзу".
– Активисты – это замена профсоюзу?

Андрей: Относительно студенчества, я думаю, да. Я лично сталкиваюсь с тем, что у студентов такое представление, что если ты хочешь что-то сделать, то иди на грант, получай деньги и отмывай его. Может, это мое единороссовское прошлое сказывается, конечно (в течение нескольких лет Андрей был функционером "Молодой гвардии" "Единой России" - ред.). Важна-то идея, вот какой месседж самый главный.
Наша университетская система делает красивую подмену понятий: студент – это тот, кто состоит в профсоюзе, если максимально грубо. Ты приходишь на первый курс, а как у меня было – мне дали анкету и говорят: вступай в профсоюз. А у меня все друзья знают, что это туфта, и они говорят: Андрей, это хрень какая-то. Ну я и не вступил.
Вот я сейчас работаю над созданием собственного независимого студенческого профсоюза. Паблик запущен, хайп есть, даже администрация ТГУ в курсе, но пока работа ведется больше закулисная. Чем плохи профсоюзы? Тем, что они в головах людей сеют капиталистический миф о том, что ты такой же, как все, ты можешь многое, ты ничем не ограничен, пиши грант и давай делай. А миф в чем – ну написал ты грант, а система ни в чем не поменялась, помог ты условным кошечкам один раз, а что дальше-то? Получил деньги, пустил их в дело, и что? Нет системного подхода. У современного профсоюза задача одна – развлечение. Чем занимаются профсоюзные организации – студвесна и прочие мероприятия. Не говорю о том, что это плохо, но не только этим надо заниматься, задача у профсоюза совсем другая.

В советское время у профсоюза были задачи представительские, просветительские и правозащитные. И если с представительской и правозащитной деятельностью было все очень спорно, но была хоть какая-то просветительская. А сейчас даже этого нету. Когда человек приходит и работает ради грамоты, то я его понимаю, если человек говорит – да, я встраиваюсь в современную систему рыночных отношений, да, я готов продавать свой труд не за ту стоимость, которую я вкладываю, и мне нормально. Таких людей я не сужу, это их выбор. Есть подруга, которая в профсоюз вступила ради грамот и хорошей стипендии. Пожалуйста, но если ты – человек, которому не все равно... На себя, на свое будущее, на будущее города, области, страны и мира... Тогда надо действовать как-то более системно, как мне кажется. И тут встает вопрос – а зачем нужен современный профсоюз, который есть в каждом университете?

– А зачем нужен новый профсоюз? Чем он будет отличаться от нынешних?

Андрей: Профсоюзная форма сама по себе неплохая, она создает у отдельно взятого человека чувство принадлежности к определенной прослойке, например, профсоюз журналистов. И это дает тебе понимание причастности. Здесь важный момент, что классические профсоюзы делают подмену понятий – ты вроде причастен, но если что, то мы даже и защищать тебя особо не будем, ибо ну тут же бюрократия, прости Господи.

Дела совершаются не в кабинетах, а на улице. И нынешний профсоюз, совершая подмену понятий, демобилизирует студентов, они становятся аморфными, не верят во все эти структуры.

А настоящий профсоюз хорош тем, что он делает тебя сопричастным, знакомит с людьми, у которых такие же проблемы, что и у тебя - только студент поймет студента, и только студент может предложить адекватный вариант решения проблемы. И в этом прикол профсоюзной организации. Назвать его можно как угодно, но суть останется профсоюзной. Сейчас это понятие извращено и окрашено, это да, но в том числе и задача наша – показать, что понятие в общем-то неплохое.

Антон:
И нужно удержать это понятие, чтобы люди понимали, какой изначальный смысл вкладывался в слово "профсоюз": борьба за права, а не выдача повышенных стипендий.
– На какие деньги существуете вы?

Андрей: А на что нам деньги?

– На поддержку сайта, например.

Андрей: Я с нашим кодером познакомился, играя в Майнкрафт. Мы с ним давно знакомы, он с нами работает тоже исключительно на идеологических началах. У нас есть какие-то минимальные поступления от того, что мы берем на разработку дизайны сайтов, их разработку, шахматную школу красили как-то, занимались оформлением: руками, кисточками и страданиями. Потратили заработанное на петличку. У нас партнерские отношения с записывающей студией. Деньги начинают играть роль, когда время начинает превалировать над вовлеченностью. Нас объединяет сплоченность, вовлеченность, сакральность некоторая.

– Вы упомянули издание DOXA. Как вы относитесь к тому, что с ними произошло?

Андрей: DOXA — вау, круто, давно слежу за ними. Они стали прообразом, но я не совсем согласен с тем, как они доносят свой месседж. С тем, что они выбрали новостную повестку. У них новостник сидит, который публикует новости, например, о студенческих митингах где-нибудь на Кубе или во Франции. Это нужно, да, но это не мое. А мы больше как-то привыкли с содержанием работать. У них тоже, конечно, есть хорошее содержание, они молодцы, одними из первых начали это делать именно в такой форме, которая приемлема для всех, не только для студентов.

Последняя новость о том, что их лишили статуса студенческой организации, они напоролись на то, чего мы избежали. То есть мы работаем с ТГУ как партнеры, нас часто в пабликах ТГУ-шных публикуют без проблем, хоть мы и про коррупцию писали. Материалы берут даже "Подслушано ТУСУР". Я считаю, это должно было случиться с DOXA рано или поздно, потому что подход был странный.

Мне гораздо важнее обозначить идеологически любое принимаемое решение. Например, мы выпускали заявление о Голунове, которое хорошо разрепостилось. Я спросил: "Чуваки, ну что, поддерживаем?" Все такие: "Ну да, конечно, поддерживаем". И мы это выпускаем. Честно скажу, что у DOXA из идей только какая-то абстрактная попытка к свободе, такой либеральный вопрос, абсолютно в простом смысле, в понятии либерального. Я не говорю, что он плохой или неправильный, но не поддерживаю его, потому что не считаю особо продуктивным. Тут уже просто вопросы идеологии.
Я не сторонник таких абстрактных штук типа требования свободы. Какой свободы? Что свободы?
Сразу вопросы такого философского характера. Гораздо правильнее, мне кажется, систематически делать что-то. Я подхожу к теме плавно. Например, я большинство проблем вижу в современной капиталистической системе. Типа: "Ты такой же, как все, у тебя столько же возможностей и любой может стать любым". У меня даже курсовая есть на эту тему.

– Вы считаете, у нас работает в стране капитализм?

Андрей: Нет, у нас что-то непонятное, он не работает, но он как бы есть. Но я имею в виду больше мировую систему, потому что процесс глобализации никого не обойдет. АлиЭкспресс и все такое. Это большие капиталистические системы. И про нашу страну, неважно, есть ли у нас сейчас капитализм, потому что рано или поздно он придет, это неизбежно.

Антон: Впервые я про DOXA услышал, когда Андрей мне скинул информацию про то, что их отобрали. Я еще сразу перевел эту ситуацию на "Аксиому" и подумал, чем это им помешает, ведь им никто не запретил печатать. Оно, конечно, повредило, но вроде бы не особо. Хотя как факт — это, конечно, плохо. Цензура такая, причем внутренняя.

Денис: Не совсем понятно, почему DOXA так удивилась этому, очень драматично они подали это событие. Конечно, хорошо, что народ переживает за DOXA, но…

Антон: Просто если журнал встраивается в систему и они идут против этой самой системы, естественно, что университет скажет: "Что это за дела?"
Андрей

Главред и основатель "Аксиомы".

Учится на философском факультете четвертый год, третий курс.

Возглавлял TED пиар.

Избирался в праймериз по восьмому округу города Томска и занял второе место.
– А вы деньги не хотите на этом зарабатывать?

Полина: Хотелось БЫ.
Андрей: Конечно.
Антон: Да.
Настя: Да нет, кажется, у нас нет такой цели.
Антон: Было бы неплохо, но лишаться независимости точно не хотелось бы.
Денис: Продаваться дяде, так сказать, и писать для него.

Андрей: Нет. Другое дело — какие-то партнерские материалы. Условно говоря, какая-то фирма ищет студенческую аудиторию и пишет нам: вот вам столько-то тысяч или соток, сделайте про нас материал. Я все-таки надеюсь выйти на донаты, краудфандинг. Но в Томске, к сожалению, по сравнению с Москвой, такое, конечно... Я думаю, вы понимаете, о чем я.

Самоцели заработать нет. Я предполагаю, что кому-то надоест, семейная жизнь у кого-то начнется, я понимаю, что если не будет времени этим заниматься, я оканчиваю универ и дальше "Аксиома" переходит к Денису и существует отдельно.

Я делал издание с околоэлитарным посылом, типа закрытого клуба. Ты в любой момент можешь нам написать, но притом ты должен попадать под некоторые категории. У тебя должна быть вовлеченность в какую-то тему, и это важно. Когда мы с Антоном писали расследование про машинки, мы были заинтересованы напрямую, потому что, камон, это же студенты, нам это интересно, вот и вовлеченность. А если человек ничем не увлечен, то мы так и останемся для него элитарным закрытым клубом. Когда Полина приходит на мероприятия нашего профсоюза, ее спрашивают язвительно: чего ты пришла, ты же "Аксиома"?

Полина: Элитарность — это такая достаточно интересная штука, потому что иногда, когда я иду в кофте "Аксиомы" по универу, ребята спрашивают: а ты в "Аксиоме"? Недавно, когда мы делали фестиваль "Уголь" и я сидела на ступеньках возле общаги, ко мне подходит чувак, интересуется, почему я домой на лето не уехала. Я говорю: "У нас у "Аксиомы" день рождения". Он очень удивился, говорит: "Круто, уважаю, классно". Это интересно — быть частью такой тусовки, хотя мы это совсем не так воспринимаем. Когда ты варишься внутри этого котла, то все совсем по-другому кажется. Эти вещи, которые ты делаешь, кажутся разумными и логичными, в том числе когда мы пишем о несправедливости. Некоторые люди об этом не догадываются, говорят, что мы молодцы и так много делаем. А ощущение, что мы делаем достаточно простые вещи.

– Как вы видите свое будущее? В работе, в науке? Может, кто-то из вас хочет стать госслужащим?

Настя: Ну, кто-то когда-то хотел…

Андрей: Извините, "Я ж не робот заводной, чтоб по жизни не слажать", как у "Кровостока" поется *смех*.

Антон: Ну, если серьезно, то пока что вижу только две дороги: работа в сфере образования либо вернуться на истфак и поступить на антрополога, как мне знакомый предложил, и попробовать заниматься наукой. Но это все летом решится, когда будет приемная кампания. Может быть, будет еще что-то, пока не знаю.
Антон

В "Аксиоме" он пишет тексты, здесь с самого начала.

Учится в магистратуре на факультете психологии и преподает историю в школе.

Закончил исторический факультет.
"Сказать, кем ты будешь, еще рано, потому что страна у нас еще молодая и нужно с ней сначала разобраться".
Андрей: У меня вообще все сложнее, потому что идентификации себя как человека какой-то конкретной специальности у меня нет. Кто-то говорит, что журналист, кто-то — что активист, кто-то — что я идиот. Это сложно. Я представляю, что из меня мог бы получиться хороший журналист, но тот подход в журналистике, который разделяю я, в том, что журналистика неотделима от активизма. Что, например, хорошо иллюстрирует Илья Азар, потому что человек и мундеп, и журналист. Но такой подход не все разделяют, поэтому возникает вопрос, как это воспримет сообщество. И сказать, кем ты будешь, еще рано, потому что страна у нас еще молодая и нужно с ней сначала разобраться. С другой стороны, надо ведь чем-то питаться. Я считаю, что каждый, кто здесь сидит, обладает уникальными навыками в рамках рынка и мы можем дать людям необходимое. Мне кажется, надо быть дураком, чтобы остаться без работы в современном мире. Может, это по моей неопытности, правда, хотя я работал в своей жизни много раз. Ну, если совсем прижмет, то пойду в официанты или бариста, всегда можно найти какой-то путь.
"Долгосрочное построение планов в жизни сейчас как-то больше уже входит в историю".
Настя: Я, честно, очень уважаю людей, которые имеют какие-то планы на будущее: профессиональные и личные. Завести семью, завести пару собак, построить дом. Но я не вижу в этом смысла, я существую какое-то количество лет в определенном самоощущении, когда реальность вокруг строится очень постепенно. В каждый момент своей жизни я имею прекрасную свободу выбора, чем мне заняться, чем заработать и как себя применить. Возможно, это какая-то неопытность, но мое понимание жизни такое, что я не испытываю потребности в каких-либо долгосрочных планах. Краткосрочные всегда имеют место, как и идеи. Планы очень сильно ставят рамки. План жить более или менее комфортно, что-то оставить после себя, не делать людям плохо. Для меня эти вещи имеют смысл, а все остальное — как получится.

Это не значит, что я ничего не хочу. Просто не хочу многого. Тем не менее у молодежи есть такая тенденция не то чтобы неуверенности в будущем, а просто неизвестности будущего. Сейчас сильно меняются общие приоритеты, ценности и вообще. Можно сказать, что любое поколение отличается от предыдущего, это очевидно. Последние несколько десятков лет все очень быстро меняется, поэтому часто мы первооткрыватели каких-то штук. Долгосрочное построение планов в жизни сейчас как-то больше уже уходит в историю. Жизнь может закончиться завтра. Не хотелось бы разочаровываться в будущем настолько сильно.
Настя

В "Аксиоме" с самого начала.

Не любит говорить, что она дизайнер, каждый, по ее словам, может делать различные функции друг за друга в издании.

Несколько лет назад закончила философский факультет.

Полина: Я не люблю строить планы, потому что постоянно расстраиваюсь. Это связано с тем, пожалуй, что я до сих пор не могу точно сказать, чем мне нравится и чем хотелось бы заниматься в дальнейшем. Дело в том, что я многое попробовала, и я не скажу, что есть такое, чем бы я хотела постоянно заниматься. В определенные промежутки моей жизни мне нравятся разные вещи, например, сейчас я делаю дизайн, и мне нравится. Но я не гарантирую, что через год я буду продолжать его делать. И поскольку я понимаю, что мне может что-то надоесть, то я не могу строить планы относительно работы. Так же и с местом жительства, если мне разонравится, я брошу. Просто я делаю, что хочу, и мне круто. Но я не могу строить планы на будущее, потому что я не знаю, что будет завтра со мной или с теми, кто сидит за этим столом. Я даже не знаю, что будет с этим столом.

Полина

В "Аксиоме" год.

Дизайнер, фотограф.

Делает плакаты на различные акции "Аксиомы". Занимается видео.

Учится на втором курсе социологии на философском факультете.

Денис: Знаете, я сегодня встретил бывшего одноклассника, а он всегда хотел быть стоматологом. Я спросил у него, на кого он учится, до этого мы не виделись года два, он ответил: "Я учусь на стоматолога". И я был дико рад за него, и я совершенно не понимаю, как это произошло, потому что, например, я занимался театром десять лет, приехал в Петербург поступать, а потом как-то подумал, что это совсем не то, приехал обратно. Насчет будущего, мне кажется, что выходит так, что каждый день ты совершаешь какое-то маленькое решение и оно выстраивается в ту картину, которую ты видишь. Не знаю, а будущее вообще есть? Я согласен, что оно вот сейчас и происходит.
Денис

Учится на втором курсе лингвистики, учит итальянский.

В "Аксиоме" полгода. Редактирует материалы, следит за тем, чтобы все выполняли свою работу, пишет вопросы на подкасты.

Ответственный за проект "Поэт+Пуля".
Андрей: Да, "Аксиома" — это сборище талантливых неудачников, аутсайдеров без планов *смеется*.

Денис: Мне нравится, что здесь сейчас происходит. На самом деле те полгода, которые я вхожу в состав "Аксиомы", я начал чувствовать, что я наконец-то делаю что-то важное и полезное, и мне бы хотелось просто продолжать делать что-то важное и полезное, вот в общем-то весь план.

Андрей: Меня всегда поражали люди с планами, например, родители: "Так, вот мы через два года покупаем новую машину". А я думаю: "Господи, Боже мой, а если я через два года умру от остановки сердца". Как это вообще? Это очень дико, и самоуверенно, и самонадеянно.

Настя: Наверное, это способ достижения определенной стабильности, но это так обманчиво.

Андрей: А когда планы рушатся, это вообще самое неприятное, поэтому проще ставить цели, а не строить планы.

– А почему планы рушатся?

Настя: Потому что в мире существует не только моя личность, но и люди вокруг со своими стремлениями.

– У вас на сайте было написано, что студенты не должны конкурировать. Что такое конкуренция? Что вы имели в виду?

Антон: Я это так понимаю, не то чтобы конкуренция, скорее, соперничество. Студенты все в одной лодке находятся. Они работают ради одного, ради работы, ради себя. Проблема одного студента - это проблема всех. Я читал где-то про западных студентов, что есть такой дух корпоративности. Нет духа корпоративности у нас, что ли.

Андрей: Духа единения не хватает.

Антон: У нас студент больше переходное состояние – пережил, и ладно. Мне кажется, это неправильно. Не хватает корпоративности, чтобы связи и навыки использовать в будущей жизни.

Андрей: Еще проблема, что нет ответственности. Они не понимают, что от того, как ты сейчас учишься, у тебя будет в будущем плод того, как ты учился и что ты делал.

Настя: Не самоидентифицируются как студенчество.

– Почему это происходит?

Настя: Система…

– Что в системе?

Настя: Возможно, это мероприятия, которые проводятся какими-то несуществующими профсоюзами. Возможно, потому что все это какое-то иллюзорное.

Андрей: Я две причины выделяю. Первая связана с системой образования. Она работает абсолютно некорректно. Любая система образования связана базово с рынком. Рынок требует таких-то направлений образования, а вуз еще понятия не имеет, кто такой таргетолог, например. Вторая, что Томск воспринимается как переходная точка. Обычно студенты думают, что вот я сейчас отучусь и поеду в Москву или в Питер. Это влияет, потому что зачем что-либо делать, если я здесь временно.
– Вы хотите остаться в Томске, в России?

Антон: Я точно думаю остаться. Мне здесь нравится. Город небольшой. Но у него есть плюсы больших и малых городов. Я сам из Ачинска. Мне есть с чем сравнивать, и Томск объективно лучше. В целом я думаю здесь остаться.

Настя: Если честно, по большому счету мной все города воспринимаются одинаково, несмотря на то, что есть большие различия, культурные особенности. Но все зависит от каждого человека. Если я хочу сделать свой город каким-то особенным, у меня есть для этого все ресурсы, у меня есть люди, которые готовы с этим помогать, есть люди, которые хотят того же самого, и одно дело – это путешествия, которые могут вдохновлять. По сути вся планета одинакова. Все места такие, какими ты хочешь их видеть. Поэтому я собираюсь остаться в Томске, но если дела пойдут иначе, то я готова переехать, но, наверное, все-таки в пределах России.

Полина: Я стараюсь не строить планов в принципе. Потому что все планы обламываются, я из-за этого грущу обычно, а грустить я не люблю. Я, безусловно, останусь в России, потому что люблю Россию как страну. Мне здесь правда нравится. Люди нравятся. (Андрей и Полина начинают петь гимн: Союз нерушимый республик свободных…) А что касается города, никто не дает гарантий, что меня не собьет трамвай и мне не нужна будет операция в Астрахани, например. Откуда я знаю?

Настя: Современные города становятся больше. Сильно перемешиваются.

Полина: Мне кажется, сейчас вообще без разницы, в каком городе жить, с развитыми коммуникациями и возможностью переехать в любой момент. У меня всегда все мои вещи в рюкзаке с собой, я могу в аэропорт отправиться хоть сейчас.

Денис: Я тоже не знаю, как получится. Я два года назад даже не представлял, что я до сих пор буду в Томске, что буду учить итальянский язык и не буду даже знать, зачем мне этот язык будет нужен. Поэтому я не думаю, что есть какой-то смысл планировать уехать.
Мне здесь нравится, и мне очень обидно на самом деле, когда мои одноклассники говорят: "Ну, а что здесь делать? Здесь болото. Здесь ничего не происходит, а вот в Питере".
Смотришь, в Питере мероприятий больше, народа больше, но почему-то никто не думает, что можно делать что-то здесь. Что здесь еще ничего не делано. Либо настолько локально, что мы пытаемся донести до народа, что если это локально, это не значит, что это закрыто. Мне бы хотелось, даже если я уеду на какой-то срок, то делать что-то здесь.
– То есть тебе близко думать глобально…

Денис: …действовать локально, да.

Настя: На мой взгляд, идеи о переездах в другие города в основном у людей, которые все же ищут заработок, потому что они хотят комфорта. Когда ты занимаешься чем-то близким к культуре, к искусству, для тебя это перестает иметь ценность просто потому, что мир настолько быстро меняется, что какие планы ты можешь строить на год, на два, на три вперед? Поэтому нам всем, наверное, не так важно, где находиться.

Полина: Настя сказала правильную вещь о том, что можно менять пространство под себя. Не знаю, мне нравится здесь и сейчас, нашла людей, с которыми мне комфортно взаимодействовать и делать что-то. Это круто, пока мне здесь нравится, я буду здесь оставаться. Независимо от того, работаю ли я за деньги или без денег, в общаге с тараканами или в каком-нибудь красивом, хорошем месте. Для меня главное – это люди.

Андрей: У меня подход немного другой: приберись сначала дома, а потом делай что хочешь. Например, я считаю Томск своим домом, хотя я сам приезжий, понаехавший. И мне кажется, что я в Томске буду оставаться до тех пор, пока не пойму, что сделал все, что мог. И неважно, какой итог, пойму ли я, что людям тут и правда нафиг не нужно или что я и правда сделал много и могу идти дальше. Но посыл такой.

Тот же подход с Россией. Люблю Россию, хотя и возможности были, и желание, но нет. Страна молодая, стране 30 лет: тут еще делать не переделать.


– Вы считаете, это общая тенденция сейчас такая?

Настя: Мне кажется, да.

Андрей: А мне кажется, наоборот, нет. Даже последний соцопрос, который говорит, что 53 % молодежи хочет уехать, честно говоря, это просто модно.

Настя: Ты знаешь, как опросы составляются?

Андрей: Да-да.

– Как они составляются?

Настя:
Согласно необходимому конечному результату.
Люди хотят уехать, потому что люди чувствуют нестабильность. В определенный момент люди почувствуют глобальную нестабильность и поймут, что от них что-то зависит. Они сначала расстроятся…

Андрей: …а потом будет поздно.

Настя: …а потом начнут что-то делать. И это что-то произойдет очень скоро.

Андрей: Я считаю, что дело все-таки в том, что люди сильно хотят денег. Считают, что в деньгах счастье. Но вот я за свою жизнь понял, что это не так.

Настя: Люди растут в бедности, понимаешь, они хотят комфорта хоть каким-то образом. Поэтому они хотят достичь его через деньги, не понимая, что это возможно как-то иначе.
"В регионах студенчество дохлое".
– Так, вот вы говорили про нестабильность. Вы вовлечены как-то в политику?

Настя: Мне кажется, все вовлечены в политику.

– А протестные движения в Томске?

Андрей: А вы их знаете?

Настя: Их нет, кажется.

– В Москве ведь они есть. Почему нет в Томске?

Андрей: В регионах студенчество дохлое.

– Почему?

Андрей: Вчера Лена Кузнецова, которая в Позорах играет, сказала, что нет какого-то идеологического заряда и сопричастности. Это еще сопрягается с тем, что Томск – это перевалочный пункт. Поэтому у нас и в областной, и в городской Думе нет молодежи. Там есть какие-то фиктивные представители. Я выдвигался на первом курсе как праймериз ЕР (8-й, кажется, округ), беспартийный, занял второе место. Там даже бабушкам кажется, что мало молодых. А студентам не кажется. Я, например, поддерживаю все эти московские митинги. Вот, например, Жукову дали условное. Другое дело, как я к Жукову отношусь. Но как факт, что его отстояли – круто, но недостаточно, как мне кажется. При том при всем по содержанию это может быть и ошибка.

Настя: А может и не быть.

– В каком смысле?

Андрей: У нас сейчас на хайпе среди молодежи вот эти все либертарные идеи. Россия вообще славится либертарными идеями. Если посмотреть на историю, вот это все анархистское – это же наше русское, родное. Я не поддерживаю эту тусовку их.

– Кого их?

Андрей: Либертарианство, Навальный, православные активисты даже какие-то.

Настя: Анархисты…

Андрей: А кого поддерживать – непонятно. То есть я за любую инициативу, но содержательно я не очень их поддерживаю. Как я считаю, нужно сначала народу дать сделать гражданское общество, которого нет, а потом уже разбираться, кто же прав.

Настя: Я хотела добавить. Мы говорили про оппозиционные движения. И я как-то писала работу про оппозиционные молодежные движения, и не только, и пыталась связаться с представителями томских навальнят. Я писала им ВКонтакте, пыталась выйти через каких-то знакомых. Они читали мои сообщения, но никто так и не ответил. Потому что они либо не хотят, либо боятся высказываться. Не понимают, за что они сражаются.

Андрей: С позиции издания скажу, что мы поддерживаем любой движ, кроме голодовки. Неважно, кто поддерживает сестер Хачатурян, например. Кстати, мы тоже в пикетах участвовали.

Полина: Я рисовала плакаты.

Андрей: Я лозунги придумывал. Мы поддерживаем, будь то Навальный, ЛПР, анархисты. Нам важно, чтобы был правильный месседж, а все остальное: борьба политиканов от Навального до Светова. То есть содержательно надо подумать, а форму митинга мы поддерживаем.
Полина: Я не стану говорить за все издание. Дело-то в чем. Я 2000 года рождения и всю свою жизнь живу при нашем замечательном правителе.

Андрей: Не президенте, правителе, прошу заметить.

Настя: Даже имя боимся называть *смеются*.

Полина: Я сейчас вообще боюсь что-либо говорить (смеется). Я всю свою жизнь живу при Владимире Владимировиче Путине. В Москве люди более политизированы, что ли. В регионах люди в принципе не верят в то, что что-то возможно поменять. Если под окна ему пойти и кричать, что все плохо, можно хоть на что-то надеяться. А из Томска хоть кричи, хоть не кричи – не докричишься. Но сейчас основная масса студентов – это те, кто всю свою жизнь прожил при президенте Путине. Возможно, сейчас как раз люди, готовые что-то менять, начнут выходить на улицы. Именно поэтому в Москве студенчество такое политизированное, потому что этим людям надоело так жить.

– Ты бы вышла на улицу?

Все: А мы и выходим.

Андрей: Полина за Голунова в Красноярске тогда стояла. Мы по Томску выходили. Мы хотим собственным примером показать, что можно делать, если вы понимаете, за что вы делаете, и вы делаете это в рамках закона. Мы не говорим о том, что мы против государства. Ни в коем случае, во-первых, нельзя, а во-вторых, мы так не считаем.

Настя: Это в принципе ошибка всеобщая – занимать позицию против государства.

Андрей: Мы даже не против работать с государством. Позиция против государства – это самая деструктивная позиция. Если ты против всего, то тогда за что ты борешься?

Настя: Да, любая позиция, когда ты с чем-то не согласен, но не знаешь, с чем ты согласен, она самая деструктивная.
– Как вы относитесь к цензуре? Свобода слова у нас в стране – это очень условное понятие.

Настя: Часто случается так, если издание зависит от какой-то структуры, какого-то человека, который их спонсирует. Я в этом не компетентна, но мне кажется, что любую вещь можно подать таким образом, чтобы она не была запрещена, если правильно выразить свое мнение. Думаю, что некоторые наши материалы – подтверждение этому. Просто если иметь уважение ко всем элементам какой-либо ситуации или феномена, но так получается, что издания имеют свою четкую позицию, которую они выражают через свои материалы, и поэтому могут сталкиваться с противостоянием.
Через культуру проще всего влиять на умы и идеи людей, в наших текстах это и прослеживается. Считаю, что будущее гражданского общества стоит именно за культурными изданиями, потому что именно в них самая большая вовлеченность у людей.
Андрей: Я, например, считаю, что эта мысль наталкивает на какую-то объективность. Но я думаю, объективной журналистики не существует вообще. Эта мысль непопулярна у студентов нашего ФЖ, я с ними часто ругаюсь по этому поводу. Они мне постоянно залечивают: "Уу, вы субъективны". Но просто мнение и нужно подавать как мнение. Любое издание – сборище мнений, потому что пишут люди.

Цензура есть только в головах у людей. Может быть, мы так рассуждаем, потому что маленькие, потому что такое возможно, правда. Но если ты задаешься вопросом, попадает ли это под цензуру, то ты уже заведомо убираешь материал в стол. Безусловно, когда ты говоришь о каких-то серьезных вещах, то можно попасть под раздачу, но у нас закрывать нечего. У нас есть только паблик и сайт. Если сайт прикроют, то мы сделаем новый. Мы никто, и звать нас никак. Среди студентов мы кто-то, но для больших тем мы никто.

С другой стороны, скажу в нашу защиту, что мы выбрали писать про культуру. Ну, а культурщиков попробуй закрой. Это сразу будет попахивать чем-то из известной страны, существовавшей до 91-го года. И понятия культуры и цензуры неразрывны. Когда писателей и художников закрывали при Советах. Я к культуре отношусь как к инструменту, потому что я – человек максимально не шарящий. В смысле понимаю, как работает современное искусство, но я не разбираюсь, как критики. Через культуру проще всего влиять на умы и идеи людей, в наших текстах это и прослеживается. Считаю, что будущее гражданского общества стоит именно за культурными изданиями, потому что именно в них самая большая вовлеченность у людей. Просто потому что если ты хочешь посмотреть театр, ты заходишь на любое издание, которое о нем пишет, а там БАХ и заявление про Голунова. И появится диссонанс. В любом случае это вызовет у человека эмоции. А чтобы люди что-то делали, нужно вызывать у них эмоции. От эмоций появляется реакция, а когда у нас появится реакция, тогда и возникнет гражданское общество в России. Вообще, современное искусство – хорошая лакмусовая бумажка для осознания политического состояния России.

Если посмотреть на Партию Мертвых, которая пошла из Томска от Максима Евстропова. Акция "Разложение царя", вся эта питерская туса. Все политические движения живее в центре страны, потому что там больше культурщиков, событий больше, чего-то такого. Очевидно, если у нас появилась сквот-площадка Котельная, она едва ли не единственная в Сибири, если вообще не в России. Даже там у нас такие песни пелись и такие стихи читались. А приди и закрой с Росгвардией – сразу бунт поднимется. Самый банальный пример, почему стоит на людей влиять через культуру. Когда в Москве в мае был концерт у Федука, его закрыла полиция и там начались драки с полицией. Федук, серьезно? Если начинают влиять на какие-то человеческие интересы, то это серьезно. Или концерты ICEPEAK, которые бесконечно закрывались, а потом они выходили на улицы и пели вместе с фанатами. То есть через культуру до людей больше доходит.

– Про май 1968 года у вас статья на сайте. Есть ли какие-то созвучия с тем, что сейчас происходит в России?

Андрей: Вот, на самом деле у нас шапка в группе с граффити на университете Нантер в Париже: "Красота спасет мир". И время, когда мы публикуем посты 20:08 — это 1968, только переведенное во время. Мы очень любим отсылки, у нас в каждом материале какие-то отсылки есть. У "Поэт+Пуля" в оформлении лозунг "Поэзия на улицах". Плакаты, с которыми мы выходили на монстрацию, они все майские. Я вижу прямое сходство, потому что, как говорил Парфенов, о том, что режим России похож на режим во Франции тех лет.

Речь не о том, поддерживаем ли мы это или нет, но тогда система образования тоже не успевала за рынком. Студенты были недовольны, чему их учат, что им дают. И сейчас то же самое, просто в более мягкой форме, потому что сейчас проще подавить это все из-за технологий и всего этого. Это похоже, потому что страна ещё молодая, рынка особо-то и нет в России. А если нет сформировавшегося рынка, то вообще не ясно, как система образования может соответствовать ему. И причина была не в том, чтобы разогнать французское правительство в 68-м, а в том, чтобы студентам дали нормальное образование. К ним и Сартр приходил тогда как раз.

Очевидно, мы не поддерживаем вооруженные восстания и протесты ради протестов. Мы показываем, что будет капец, если сейчас внимательнее не вглядеться, посыл статьи именно в этом.

– Но общности у нас еще нет, это все в зародыше?

Андрей: Общности нет, конечно. Есть предпосылки, но нет того, кто на них будет реагировать. Образование не успевает. А общность только появляться начала. Жуков, Мифтахов... Даже если взять томскую сцену музыкальную, то все очень интересно, все знакомы, все едины, всем на одних площадках выступать. Томск – маленький город. В этом плане будущее за регионами, нам жить здесь.

– Профсоюзы не помогают такую общность создать?

Денис: Я, когда пришел первый раз на факультет, мне сказали: вот, ребята, давайте все получать студенческие билеты, и сразу начали говорить про профсоюз. Я тогда собирался в театре играть, думал, здорово, попробую свою идею реализовать – ставить спектакли на языке оригинала. Я подошел к нашему профоргу, спросил: это будет нормально, возможно организовать? Он ответил, что "идея интересная, там надо будет посмотреть, там 14 комиссий, их надо будет пройти, чтобы реализовать, да и у нас уже есть театр". Больше я к нему не подходил. Они позиционируют себя как: зовут народ, чтобы продать им билеты со скидкой, вот у меня такое ощущение. Ну и взносы, само собой.

Андрей: Я знаю народ со своего факультета, они пытаются что-то делать через профсоюз, они все платят взносы. Но на любое предложение по мероприятиям всегда один ответ - "неизвестно, выделит ли профсоюз денег на это мероприятие". Получается, что все животные равны, а некоторые равнее. В том плане, что приходит Денис, который хочет сделать свой театр, а по итогу ты как член профсоюза не можешь получить от него ничего. Причем я не говорю, что у нас профсоюз плохой, в ТГУ он еще что-то пытается делать, они стараются, но они стараются в своей парадигме, а это уже заведомо неверно. Мы по каким-то общажным проблемам вместе стараемся что-то делать. Но в сущности это все одно. В целом проблема профсоюза одна - бюрократия надоела. Основной посыл именно в этом.
Полина: Я была глупой первокурсницей, по наитию пошла в профсоюз, поскольку кураторы в университете рекламировали это как что-то крутое. Обычно еще говорят, что если не вступишь, то не сможешь сессию продлить, повышенную стипендию не получишь, матпомощь не сможешь выписывать. И, конечно, я думаю, надо в профсоюз, все там, а я нет. Я вступила, поначалу мне даже хотелось там что-то делать, тусовка классная, ребята что-то делают, я тоже хочу.

Работала в профкоме 3 месяца, спустя это время я ушла оттуда, абсолютно разочаровавшись в профсоюзе. Эта организация, люди, которые там состоят, я думала, что они должны знать, за что борются, или хоть поддерживают студентов, а оказалось все совсем не так, и председатель комиссии, в которой я состояла, однажды сказал, что он хочет лишь сколотить себе имя в профсоюзе. Типа здесь заработаю себе имя, и меня все в городе будут знать, в Инстаграме все подпишутся. Когда я сказала, что ухожу из комиссии, чувак, который возглавлял комиссию, ему выгодно было, чтобы я там оставалась, он сказал: ты что, еще немного, и ты продвинешься по карьерной лестнице и будешь получать деньги! Какие деньги, в профсоюзе нет никаких денег никогда!

Андрей: Они, может, и есть, но не у нас.

Полина: У председателя. Как бы да, мне пообещали какие-то деньги, там есть система стимулирующих выплат, премий. И вот знаете, я отпахала там три месяца. Мне выписали премию. Она была равна 1000 рублей. Работать в месяц за 333 рубля – это абсурд. Поэтому лучше работать бесплатно в "Аксиоме". Тут хоть не обманывают, Андрей сразу сказал, что мы никому не платим. В профсоюзе почему-то каждый сам за себя, нет никакого единения даже внутри самого профкома. Не то чтобы единение профкома и студентов, даже внутри профкома единства нет. Там все разобщенные, каждый за что-то свое держится, за себя. Лично меня это тогда оттолкнуло.

Андрей: По разговору сложится мнение, что мы сборище неудачников, обиженных всеми. Как бы это наши шишки, мы их набили себе, наш опыт. У нас сборище талантливых неудачников.

– Ну, неплохо, сборище талантливых неудачников, неплохо звучит.


Полина: Забавно, что ребята, с которыми я работала в профсоюзе, некоторые из них читают "Аксиому", видят, что мы делаем, и иногда спрашивают: "Ну, как у вас там, в "Аксиоме", как к вам попасть?" Люди, которые сейчас работают в профсоюзе, понимают, что это абсурд, но продолжают там работать, поскольку каждый преследует свои личные цели. Только прикол в том, что и без профсоюза их можно достичь, но люди этого не понимают, им внушили, вбили в голову, что только в профсоюзе можно всего добиться. Нет, вы просто берете и делаете.

Андрей:
Весь месседж в том, чувак, если хочешь, бери и делай, не обязательно быть кем-то. Что хочешь, то и делай. Мне как-то писала одна девочка, мол, я в восторге от вас, а где вы грант выиграли? Я говорю, ага, блин…

Текст: Анна Анискина
Фото: Анна Анискина, издание "Аксиома"
декабрь 2019 года

Поддержи ТВ2! Мы пишем о том, что происходит, а не о том, что прикажут писать.