Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. Казахстан, теории заговора, ковид. Что не так с медиа, которые об этом рассказывают? Говорим с историком Ильей Яблоковым
Истории

Казахстан, теории заговора, ковид. Что не так с медиа, которые об этом рассказывают? Говорим с историком Ильей Яблоковым

ТВ2 Лариса Муравьева

Регулярно следите за событиями в стране и мире и не всегда находите ответы на самые простые вопросы? Скажем, что это было в Казахстане и почему уже полмесяца ничего наверняка неизвестно о Назарбаеве? Накануне дня печати мы пригласили в редакцию ТВ2 выпускника истфака ТГУ, доктора философии, преподавателя университета Шэффилда и автора книги «Русская теория заговора» Илью Яблокова. В инста- и FB-эфире мы поговорили с Ильей о конспирологии, о ковиде, о химтрейлах. А также о журналистике, которая обо всем этом нам рассказывает — об эволюции медиа на постсоветском пространстве Илья в соавторстве с коллегой планирует издать книгу. Запись эфира можно посмотреть здесь, а ниже приводим текстовую версию разговора.

— Начнем с, пожалуй, самой обсуждаемой сегодня ситуации на постсоветской территории. К событиям в Казахстане уже почти две недели приковано внимание не только России, но и всего мира, однако при всем разнообразии медийной среды и громадном количестве гипотез мы до сих пор не знаем ответов на самые, казалось бы, элементарные вопросы. Где Назарбаев? Кто были те люди, которые были вооружены и громили административные здания? Казалось бы, с развитием технологий мы все везде оставляем следы. И на простые вопросы мы уже десяток дней не можем найти ответы. Что не так с медиа?

— Думаю, что здесь даже не проблема медиа, а — любого большого события, любой революции, любого общественного или политического движения, которое переворачивает ход игры. История с Казахстаном, на самом деле, такой классический пример, когда конспирологи любых формаций — антизападники или, наоборот, либеральные конспирологи — начинают строить свои теории заговора. Чья это была история: это был заговор против Назарбаева, или это был заговор Китая, или это был заговор России? И так далее. Каждая из этих гипотез, теорий, имеет определенные основания…

Этот разгул разной конспирологии в медиа связан, в том числе, еще и с тем, что экспертов по Казахстану, как оказалось, не очень много. Ни в России, ни за рубежом.

А поскольку мы все сидим в гаджетах, мы все теперь стали экспертами: любой может написать свое мнение, его ретвитнут, расшарят на Facebook, можно выйти в ютуб и начать рассказывать о каких-то своих мыслях, гипотезах. И вот эти идеи вирально начинают распространяться от человека к человеку, от сообщества к сообществу. Поэтому найти за этой дымовой завесой какие-то действительно рациональные зерна очень сложно — нужно знать, нужно обладать экспертной оценкой. И, как правило, лучше сначала молчать, собрать некие сведения, а потом уже выдать свои наблюдения в эфир.

— Но ответов-то нету...

— А вы хотите через неделю или чуть больше получить ответы о большой геополитической игре?

— Да.

— Нет, это невозможно сделать. У нас есть какие-то предварительные ответы... Я — ученый. Я смотрю на вещи с академической точки зрения. Я не хочу спешить с какими-то экспертными заключениями. Пускай дипломаты этим занимаются. Или политические аналитики, которые пишут доклады в министерствах разных стран. Это их работа — очень быстро осмысливать, используя свои каналы связи. Я наблюдатель в этом процессе. И все, что я могу сказать — надо немного подождать и потом делать какие-то выводы. Рано или поздно мы все равно узнаем, что там произошло.

— Понятно, что сложно пробраться через границу и побывать на месте событий условному ТВ2, но есть же мэтры мировой журналистики — Таймс, CNN...

— BBC там было, CNN... Просто так совпало — не очень хороший период, постновогодний, 2 января, мало кто захочет куда-то ехать. Я очень сочувствую этим людям. Я сочувствую каналу Редакция, которым пришлось выйти числа 4-го и начать собирать этот репортаж — это подвиг такой. Маленький, но подвиг.

— А может во всем виноват ковид? Потому что за время всех этих долгих ограничений был очень долгий запрет на передвижение... Насколько сильно ковид ударил по медийной среде?

— Ну, смотря по кому. Если говорить с точки зрения юзеров, пользователей соцсетей, то достаточно много появилось мизинформации. Когда люди делятся не очень проверенными данными. Дезинформация — это все-таки намеренно распространяемая неверная информация. Вот этой мизинформации стало, конечно, больше. А если говорить с точки зрения журналистики, то тут по-разному. Мне кажется, что выходы в онлайн очень сильно упростили работу журналистов. Потому что — это очень личное мое мнение, я его не могу подтвердить или опровергнуть научными исследованиями — мне кажется, что упрощение технологии и упрощение картинки, вот эта дешевизна, которая появилась, она больше не раздражающий фактор.

Раньше люди как относились — должна быть дорогая техника, дорогие камеры и так далее. Сейчас у тебя есть хороший сотовый телефон, ты включаешься в прямой эфир, или что-то записываешь на этот же сотовый телефон — и все, у тебя готова картинка, у тебя есть какой-то контент. И люди привыкли, сидя дома, в изоляции, потреблять огромное количество контента — от любителей и профессионалов...

То, что мы сейчас видим в российской журналистской среде — те ютуб каналы, которые появились, мне кажется, что по ним ковид совсем не ударил. Скорее, наоборот — их количество увеличилось. Хотя сначала они, как все, страдали. Но быстро нашли свою нишу, переключились, стали делать стримы, зарабатывать какие-то деньги. Я думаю, что ковид был тем триггером, который помог даже коммерчески находить какие-то новые ниши.

— Продолжая тему ковида — пандемия породила кучу мифов об этом самом ковиде. И про вышки 5G, и про чипирование — вот это все из раннего... Какие новые мифы, конспирологические теории о ковиде появились в последнее время?

— Они связаны прежде всего с вакцинацией. И в их появлении было несколько этапов. В начале пандемии, в первом ее полугодии — это была история про корни, происхождение ковида. Затем был период — кто изобретет первым вакцину, и как она будет действовать на людей? А потом, когда уже началась вакцинация, пошла третья волна — о последствиях этих прививок и том, чем все это закончится. И если анализировать, например, телеграм-каналы, в которых собирается так называемое сопротивление ковид-диссидентов, то можно очень четко выделить хронологию этих идей. Саша Архипова, антрополог, очень много этим занимается. Можно посмотреть в ее канале — она находит самые свежие пугалки.

Все очень логично развивается — сначала говорили о разных выгодоприобретателях этого всего. Сейчас, спустя полтора-два года, можно говорить, что большие технологические корпорации начали зарабатывать много денег.

Очевидно, что появились выгодоприобретатели. И это рационально — потому что появились и маски, и антисептики, а потом и Pfizer… Была прекрасная статья на английском про историю Pfizer, и как он совместно с BioNTech получил эту вакцину – фактически это действительно большой капитализм, который заработал громадное количество денег на массовой вакцинации десятков стран. То есть, большой бизнес тут действительно есть. А есть ли за этим какой-то заговор? Нет. Просто капитализм. Но как мы знаем из исследований теории заговора, капитализм очень часто порождает огромное количество теорий заговора. И ковид — один из тех периодов, который дал нам огромное количество работы.

Автор:  Сергей Коновалов
Автор:  Сергей Коновалов

— В продолжение этой темы есть вопрос от нашего коллеги Александра Сакалова — про химтрейлы: совершенно неожиданно в наших соцсетях — и в ТВ2-шных и в личных — стало появляться огромное количество напряженных людей по поводу самолетов, которые «начали кружить над городом и распылять», как потом выяснилось, «химтрейлы». Можно ли как-то людей успокоить? Или не успокоить...

— Это называется «химиотрассы», наверное.

— ...И это тоже связано с ковидом, потому что попадались версии, что вот так вирусом опыляют...

— Короткий ответ такой — люди напряжены. Люди очень сильно обеспокоены тем, что происходит. «Химиотрассы» являются одной из наиболее популярных теорий заговора. Вначале — в Америке. А теперь они пришли к нам. Теория такая — что вот эти самолеты, которые пролетают над нами на большой высоте, оставляют определенный след, мы все его видим. И некоторые авторы теорий заговора и просто наблюдатели, видя этот след и не понимая физическое и химическое происхождение этого следа, считают, что вот это над нами что-то распыляется. Что распыляются некоторые химикаты, которые позволяют нам стать более послушными к приказам государств, правительств, мировой элиты, «золотого миллиарда» и так далее. Изначально это все появилось в США в 90-е годы.

Корни — в непонимании физических законов. В каких-то климатических условиях водяных паров больше, и след не так быстро исчезает. В каких-то случаях его вообще не бывает.

Но вместо того, чтобы обратиться к нормальному экспертному знанию, люди, которые верят в теории заговора по поводу этих следов на небе после самолетов, начинают искать подтверждение собственным догадкам. Теория заговора — это когда мы подтверждаем те самые теории, или мифы, в которые мы хотим верить.

— И находят подтверждения?

— Они — конечно, находят. Очень сложно человека, который верит в теорию заговора, заставить поменять свое мнение. Нужна очень большая проработка сознания этого человека. Что мы имеем в данном случае в России? Прошлый год и этот год — это история про людей, которые очень сильно нервничают. Сильно переживают по поводу разных вещей. Не только ковида, но и инфляции. Беспокоятся по поводу прививок, по поводу работы — много по каким причинам беспокоятся. Из-за повышения процентной ставки по ипотеке — например. А все это беспокойство, эти стрессы, обычно подталкивают человека верить в странные вещи. Вспомните, сколько в 90-е было веры в разных барабашек, летающие ковры, излучение, в Кашпировского, Чумака, который заряжал воду.

Когда человек живет в постоянном стрессе, ему хочется видеть подтверждение собственных страхов.

Очень сложно относиться к этому всему рационально. Единственный совет — доверяйте экспертному знанию. Экспертное знание много раз уже напечатало разные статьи научные. В том числе, что это все — фигня. Нет никаких химтрейлов. Не верьте в это. Не тратьте на это время.

— Вопрос вдогонку — с трудом идущая в разных странах кампания по вакцинации, кое-где откровенно проваленная — это следствие старых и новых мифов?

— Нет, это сложнее. Провалены кампании не только в России — здесь она не очень успешна, но, скажем так, в других странах, в частности, постсоветских, постсоциалистических, довольно похожие результаты. Это любопытно. Я сейчас работаю с коллегами в одном гранте, который исследует веру в теории заговора, связанные с вакцинацией. И мы обнаружили, что паттерн — то есть, зависимость веры в теории заговора, относящиеся к вакцинации, чаще всего связаны с большим уровнем недоверия к государству. А также — к государственным и связанным с государством экспертам. 

И это началось не в Советском Союзе, не в советское время. Это связано с тем, как проходил переход в новые экономические условия. То есть, условно говоря, в Восточной Европе после 1989 года, а в постсоветских странах — после 1991 года. То, как была государственной элитой организована кампания по новым экономическим реформам, сколько людей после этого обнищали, сколько людей испытали страдания — это была абсолютно постсоциалистическая большая региональная травма. И болгары от этого пострадали, и поляки, и эстонцы, и россияне от этого пострадали. Все от этого пострадали. Все не доверяют — уровень недоверия к государству довольно большой.

И тут государство начинает вводить обязательные меры для вакцинации. Конечно, людям становится не по себе. Люди одновременно не верят и государственным, и окологосударственным экспертным институтам. А к ним приходят и говорят — а вот теперь локдаун. И они еще теряют деньги. То есть люди и тогда жили в состоянии стресса, и теперь начинают жить в состоянии стресса. При этом государство ничего не сделало, чтобы поправить уровень доверия к себе.

Самое интересное из того, что я обнаружил — история, которая произошла в Эстонии. Там есть довольно большая русскоязычная диаспора, оставшаяся после советского времени. Эта русскоязычная диаспора жила обособленно от эстонского этнического большинства. Довольно сложная история. И вот что произошло во время коронавируса в Эстонии: русскоязычная диаспора и эстонцы вышли одновременно на митинг, протестуя против обязательной вакцинации, против локдауна, против тех мер, которые принимаются государством. И те, и другие объединились на почве недоверия государству и обвиняя это государство в авторитарных и даже тоталитарных мерах. Что довольно удивительно, потому что они никогда друг с другом не общались, не говорили, очень редко заключали межэтнические браки, даже телевидение смотрели каждый свое. Показательная история, которая произошла в последние пару лет.

— Возвращаясь к ситуации в Казахстане. Часто звучали мнения, что протесты возникли не случайно, что все это срежиссировано из-за рубежа. Примерно то же самое мы слышали, когда были протесты в Беларуси, когда был Майдан в Украине. Теории заговора — это некий инструмент для достижения политических целей, либо они рождаются естественным путем? Вытекая из особенностей человеческой психики, нехватки информации... Вот что это?

— И то, и другое. Естественно теории заговора появляются — мы уже обсуждали — из-за присутствия стресса в нашей жизни, непонимания того, как работает этот мир. В то же время они становятся часто инструментом политических игр. В том числе, пропаганды. Причем, с самых разных сторон. Опять же, если вспомнить нулевые и 2010-е, одновременно в российском политическом языке существовали и теории заговора по поводу КГБ, ФСБ, среди либерально настроенных людей. И теории заговора по поводу западных спецслужб. То есть, постоянно в обществе существуют разные и естественно появляющиеся теории заговора, которые различные политические силы могут использовать в своих интересах. То же самое с Казахстаном. Я не эксперт, но видно, что там есть сторонники назарбаевской линии, токаевской линии. Удивительно, что элиты — тот же Токаев — не сказали ничего по поводу условно «западного заговора» против Казахстана. Что мне кажется довольно показательной историей. Ведь Казахстан довольно много взаимодействовал и с европейскими странами, и с Америкой, несмотря на то, что там были коррупционные скандалы — в Британии, в частности, в прошлом году.

— Казахстан показал нам, насколько хрупок мир наших коммуникаций сегодня. В частности, коллеги общались с друзьями и знакомыми из Алматы — они говорили, что знают еще меньше нас, живущих за рубежом. Потому что интернета нет и все — полный вакуум. Единственным средством коммуникации были СМС-ки. Благо работала сотовая связь. Но раз можно выключить интернет, теоретически можно «рубануть» и сотовую связь. Тогда и СМС-ок не будет. Если вспоминать 1980-90 годы, тогда хотя бы были стационарные телефоны. Сейчас они мало у кого есть. Насколько мы уязвимы в плане коммуникаций сегодня?

— Короткий ответ — очень. Более длинный ответ — понятно, что проработка различных стратегий по поводу отключений интернета и изоляции интернета — планомерная работа уже многих десятилетий, я думаю, начиная с 1990-х годов. Есть хорошая книжка на эту тему — Солдатова и Бороган «Битва за рунет». Там есть главы по поводу того, как спецслужбы работают над тем, как изолировать интернет. Это действительно важная история — мы все живем в интернете. Поэтому это логичный шаг, чтобы первым делом вырубить интернет. С другой стороны, даже в Казахстане есть прекрасная история, что ребята помогали находить родственников — связывали родственников, которые живут за пределами Казахстана, с родственниками, которые живут в Казахстане. Работали через различные приложения, через VPN. Они помогали, звонили, были волонтерами.

Это то, что на английском языке называется «digital affordances» — «цифровые возможности», которые дает интернет. Они действительно помогли этим горизонтальным связям, помогли найти родственников и как-то успокоить людей. Для них это очень большой стресс был.

— Если говорить о постсоветском медиаландшафте, то что вам кажется самой важной характеристикой этого ландшафта сегодня? Какая тенденция кажется преобладающей?

— Я думаю, что главной проблемой постсоветской журналистики долгое время оставалось отсутствие солидарности — начиная с 90-х годов. Был короткий период — вторая половина 80-х, начиная с гласности и до 1992 года — триумфа свободы слова. Начиная с 90-х и до конца 2010-х — это отсутствие какой-либо солидарности, взаимодействия и так далее. То, что мы видим сейчас — это удивительное проявление и появление неких опять же горизонтальных связей, завязанных на поддержке друг друга. Консорциум журналистики — один пример, поддержка Ивана Голунова в 2019 году — другой пример. Мне кажется, вот это — главное.

— В наших реалиях можно наблюдать следующее. С одной стороны, есть репрессивная политика власти. С другой стороны, идет постоянная генерация новых медиа. Одно медиа убили/закрыли, тут же появилось новое. А то и несколько. На ваш взгляд, что окажется сильнее — технология или власть? Или власть сумеет приспособить технологии под свои нужды?

— Это постоянная борьба. И я думаю, что даже в самых тоталитарных государствах всегда находились какие-то очень маленькие медиа, что позволяли донести необходимую информацию до населения. До тех, кто хотел бы ее получить. Мне кажется, что здесь главная проблема — не в технологии. Технологии всегда идут вперед. Главная проблема — с людьми. Первая группа — это те люди, которые готовы эту информацию искать, доносить, создавать. А вторая — люди, которые готовы ее потреблять. Если будут люди, которые готовы информацию создавать и будут технологии, главное, чтобы были люди, которые хотели эту информацию получить. В тот момент, когда этих людей по какой-то причине становится меньше, или они практически исчезают, для кого тогда работать? А так мне кажется, что даже в самом жестком политическом режиме всегда будут технологии, которые будут обходить самые жесткие регулирования.

— Три десятилетия назад, в начале 90-х, когда ТВ2 зарождалась, постсоветские медиа формировали новую среду. И тогда было ощущение, что изменение медийного ландшафта будет фактором изменения общества. Причем, необратимого изменения. Спустя 30 лет можно констатировать, что не получилось. Почему мир независимых медиа оказался хрупким? Что мы, журналисты, сделали не так?

— Если коротко — то опять же это вопрос солидарности. И это довольно понятно, почему журналисты начали работать над своими личными карьерами. 90-е дали огромное количество возможностей для того, чтобы сделать личную карьеру. И как мы видим, многие ее сделали. Вторая проблема заключается не только в том, что государство постоянно пытается усилить собственный контроль, оно и в 90-е пыталось это сделать, и в нулевые. Когда-то это удавалось. Когда-то не удавалось. Любое государство будет пытаться расширить свои собственные возможности по контролю над прессой, над обществом и так далее.

В Америке происходила та же самая вещь. Я не хочу заниматься тем, что называется Whataboutism — «а у них линчуют афроамериканцев», но ведь есть локальные тренды и есть глобальные тренды.

Второй большой тренд в России, на который пошли сами журналисты, к сожалению, — это то, что я исследую — самоцензура. Есть прекрасный текст Олеси Герасименко, вышедший пару месяцев назад, по поводу самоцензуры внутри цеха актеров и режиссеров. То же самое, но на 15 лет раньше, происходило в российской журналистике. И одной из абсолютно шокирующих вещей, с которой я столкнулся в процессе своих исследований российской журналистики, для меня стало то, что российские журналисты рассматривают самоцензуру как необходимое качество для профессии. Называя это классным русским словом — «адекватность».

«Я — адекватный. Потому что я знаю, когда мне можно что-то показывать в эфире, а когда не надо что-то показывать в эфире». И это очень удивительная по своей простоте концепция — адекватность. Которая очень хорошо может быть перенесена на другие сферы российского общества: «Я — адекватный, поэтому я не буду выступать против чего-либо. Я не буду поднимать руку в классе, чтобы задать вопрос преподавателю. Я же не хочу его разозлить. Я не буду лишний раз спорить с начальством, не буду спорить с полицейским...». И так далее.

Разные микроситуации — они во многом формируют постсоветскую личность, и журналиста в первую очередь. Потому что задача журналиста, функция журналиста — задавать вопросы. Когда журналист начинает и не заканчивает фразу, или когда думает: «эммм, может я задам вот этот вопрос, а не этот...» — на этом начинается самоцензура, с этих маленьких шажков. Где журналисты действительно прокололись — то, что в какой-то момент решили: «да ладно, с этим потом как-нибудь разберемся». Теперь уже поздно — потому что мы в определенной точке невозврата.

— О медийной партийности спрошу. Не в смысле принадлежности к какой-либо партии, а в смысле идейной направленности мировоззрения. Мы все сейчас существуем в своих информационных пузырях. Все медиа «разбежались по окопам», сформировали вокруг себя свои сообщества — лояльные, из которых получают информацию, и для которых, в сущности и работают. Есть ли возможность пробить эти пузыри? Есть ли примеры такого рода?

— Пузыри — это плохо. И возможности прорвать пузыри практически нет. Особенно в соцсетях. Но пузыри это также и неплохо. С точки зрения политэкономии. Потому что пузыри дают возможность СМИ получать хоть какие-то деньги от своих лояльных сторонников. У всего есть черное и белое. Пузыри пытаться пробить, наверное, можно. Другой вопрос — а какая тема сейчас может затронуть сердца миллионов граждан? Это довольно сложный вопрос. Я не думаю, что одно медиа это может сделать. Да даже десяток медиа это не могут сделать. Опять же это глобальная проблема.

— В продолжение темы. Вот если говорить про потребителей телеконтента, то в относительно свободном обществе у человека есть выбор — до 2015 года я могла попереключать каналы и посмотреть программы и ТВ2, и ГТРК, в Америке до сих пор могут смотреть Fox News и СNN. Теоретически пользователи интернета тоже могут подписаться на разные источники, но вряд ли они это будут делать, вряд ли человек либерального толка подпишется на Маргариту Симоньян, а силовик-росгвардеец — на Михаила Ходорковского. Потому что так — психике спокойнее. С точки зрения перспектив развития медиа что это означает?

— Это означает довольно поляризованное общество. В котором одни СМИ не смогут достучаться до другой аудитории. И так мы будем жить довольно долго, я думаю. Пока не будет каких-то, наверное, законодательных основ для того, чтобы изменить алгоритмы социальных сетей. Потому что все это делается, в том числе, благодаря социальным сетям. Потому что производители контента понимают, как работают эти алгоритмы. Или, если не понимают, то примерно представляют, чего хотят достичь. И соцсетям это важно.

Почему я не увижу, заходя в твиттер, что пишет, например, Маргарита Симоньян? Может быть, я хочу услышать, может, я хочу прочитать и сделать какие-то свои выводы? Или, может быть, я хочу прочитать, что говорит Михаил Ходорковский, а этот алгоритм мне не дает — почему? Почему он мне что-то подкидывает? — это же не я решаю.

Это после того, как я зашел в эту систему, алгоритм по каким-то моим личным характеристикам понимает, что мне будет интересно, и начинает подкидывать мне котиков. Зачем? Мне это не нужно. Тем не менее, алгоритм вот так решил. А ведь я понимаю, как работают эти системы, а большинство пользователей не понимают. Поэтому если вдруг пользователь зарегистрировался в каком-то твиттере — в телеграме там это немножко по-другому работает — и ему подкинули вот этого, этого и этого, то понятно, что человек, не имеющий определенных установок или ценностей, попадает в паутину мнений. И из этой паутины уже никак не выбраться… Поэтому главное, наверное, в повестке прошлого года — история о том, а как мы должны регулировать социальные сети? Что нам с этим делать? 6 января прошлого года в Вашингтоне показало, что это на самом деле глобальная проблема. Которая может вызвать революцию даже в США.

— Сейчас много говорят о том, что та модель медиа, которая описана у нас в редакции на стеночке в виде профессионального кодекса — в нем прописаны объективность, достоверность, ответственность — не очень актуальна. Мол, забудьте. Вы, медиа, обращайтесь исключительно к своей аудитории, а у аудитории есть свои ожидания. И ей нужна не столько информация, сколько позиция. Действительно хотят этого люди? И что делать, когда грань между журналистикой и активизмом стирается?

— Когда грань стирается — это большая проблема. Но! Эти ценности — непреходящие. Мы, опять же, должны посмотреть в историю. Эти ценности были сформированы кровью и потом миллионов журналистов. Понятно, что эти ценности сложились в более развитых медиасистемах. Таких как США, например, или Британия. И там они вырабатывались собственно для того, чтобы сформировать профессиональное журналистское сообщество, в котором ты понимаешь, что перед тобой стоит такой же профессионал, который действует ровно по таким же принципам. Поэтому те принципы, которые написаны у вас на стене, они ведь тоже — спросите Виктора Мучника — сформированы благодаря поту, и, возможно, ошибкам, которые были допущены в 90-е.

Поэтому то, что мы видим в этом кодексе, никогда не уйдет. Когда нам будут говорить про партийность СМИ, или когда нам будут говорить о том, что — послушайте, сейчас мы должны работать как можно с более широкой публикой, которая вас читает, а вот эта публика не хочет слышать две точки зрения... Если публика не хочет слышать две точки зрения, то эту публику — мне кажется, но это довольно старомодное мнение — ее все-таки нужно подтягивать к определенному уровню. Если аудитория хочет уйти и слушать одного блогера, который ей все расскажет — то это уход в пропаганду.

— А можно ли ожидать, что на каком-то витке общественного, технологического развития, журналистика вернется к старым стандартам?

— Поверьте, что это не старые стандарты — они не стареют. Это некие стандарты, которые определяет профессию журналиста. В любой из стран. В любой из стран профессиональные журналисты будут работать по этим законам. Другое дело, что в цифровом мире все немного поменялось. Появились цифровые стандарты, когда каждый может взять телефон, сесть и поговорить с парой блогеров и как бы создать некий журналистский контент. Можно ли это называть журналистикой? Для этого изобретены новые термины - citizen journalism, гражданская журналистика. Это тоже журналистика. Которой иногда не помешала бы профессиональная, экспертная помощь, обучение каким-то навыкам. Ну а стандарты есть и будут. Это — единственные принципы, по которым медиа может работать.

Поддержи ТВ2!