«Хотели, чтобы я признала свою вину»

Елену Санникову арестовали в январе 1984 года в Москве и приговорили по политическому обвинению к одному году лишения свободы и четырем годам ссылки.  Председателем суда, который приговорил Елену Санникову к сроку, был будущий руководитель Верховного суда РФ.  В феврале 1985-го ее этапировали в село Кривошеино Томской области. Во время отбывания ссылки Елена переписывалась с другими политзаключенными, в том числе ссыльными, находившимися в Томской области.  Среди них был и Юрий Шухевич-Березинский — сын Романа Шухевича — руководителя ОУН УПА.


Мы поговорили с Еленой Санниковой о ее жизни в ссылке, отношениях с местными жителями и слежке КГБ. Интервью публикуется в рамках совместного с музеем «Следственная тюрьма НКВД» проекта «ХХ век. Очевидцы».

Елена Санникова  на берегу Оби, 1986, село Кривошеино
Елена Санникова на берегу Оби, 1986, село Кривошеино
Фото: Из личного архива Елены Санниковой

— За что вы попали в ссылку?


— Меня арестовали 19 января 1984 года и предъявили обвинение в антисоветской агитации и пропаганде, это статья 70 Уголовного кодекса РСФСР. Она фактически повторяла формулировку статьи 58-10, действовавшей при Сталине.  Под следствием я находилась в Лефортовской тюрьме. Следствие шло чуть больше полугода и закончилось в конце лета 1984 года. Суд проходил 9 и 10 октября. Короткий был суд: один день шло заседание, а на следующий уже вынесли приговор. Председательствовал судья Вячеслав Лебедев, который сейчас уже много лет возглавляет Верховный суд РФ. Он, собственно, и приговорил меня к такому сроку: один год ИТЛ и четыре года ссылки. Это небольшой срок для 70-й статьи, я ожидала большего. Статья предусматривала до семи лет заключения и до пяти лет ссылки.


В Томскую область я попала, собственно, по приговору суда.


Как проходило следствие? Чего добивались следователи?


—  Следователи хотели, чтобы я признала свою вину. Физических пыток не было. В истории наших славных органов самые жестокие пытки практиковались, как мы знаем, во времена Ежова. Сегодня мы с горечью можем наблюдать, что эти же методы берет на вооружение нынешняя ФСБ. А в 1980-е годы методы допроса у следователей КГБ были совсем другие. Давление было жесткое, но исключительно психологическое, причем хорошо продуманное, профессиональное. Ни о каких письмах и свиданиях во время следствия тогда не было и речи. Адвокат мог пройти только после окончания следствия, когда человек начинал знакомиться с материалами дела. Подследственный имел право получить только одну передачу в месяц весом 5 кг, с очень ограниченным набором вещей и продуктов. Ни радио, ни телевидения – ничего, полный информационный вакуум. Единственной доступной для чтения газетой в Лефортовской тюрьме была «Правда». И никакого сообщения между камерами. В Лефортовской тюрьме очень тихо. Конвоиры разговаривают шепотом. Там вежливы: обращение по имени и отчеству, на «вы». Но все вместе это создает какую-то гнетущую, леденящую атмосферу.


Никого, кроме своей соседки, следователей и конвоиров, я не видела месяцами. И – частые допросы со всем арсеналом их психологических методов: игра в доброго и злого следователей, дезинформация, ложь, угрозы, шантаж, недомолвки, попытки завоевать твое доверие, и прочее, и прочее.


Прежде всего следователи хотели, чтобы я признала свою вину. Затем – чтобы «чистосердечно раскаялась». Ну и, конечно, для них было желательно, чтобы я давала показания на третьих лиц. Но вот это для меня было абсолютно недопустимо, абсолютное табу. Ведь такие показания могут войти в обвинение другого человека, и как с этим потом жить? Этого и под пытками не скажешь. А вот признать свою вину, дать на себя показания – казалось бы, кому этим навредишь? Но, с другой стороны – а  как признать вину, если ее нет? Открытое письмо в защиту арестованного человека – разве это вина? Ты писал, что в Советском Союзе права человека не соблюдаются – но разве это не правда? Признание такой вины может быть моральным ударом для других людей.


Женщины, с которыми мне приходилось сидеть в одной камере, обвинялись в основном во взяточничестве или контрабанде. Чуждая мне публика. Но через них я узнавала, каков уровень коррупции у нас в стране. Лефортово — маленькая тюрьма,  камеры в ней изначально были одиночками. Два человека – уже тесновато. Но там стояли три койки, между ними – узкий проход, место, по которому ты мог ходить взад-вперед, очень короткое и узкое. И вот – вдвоем-то тесно в такой камере, а уж когда третью соседку подсаживали, становилось совсем тесно. Но у меня это происходило два раза, и каждый раз не больше, чем на две недели.


Однажды меня вывезли в Институт имени Сербского на судебно-психиатрическую экспертизу. Это почему-то было секретом. Мама продолжала носить передачи в Лефортово. Но как только ей стало известно, что я в Сербского, она позвонила следователю и спросила, почему он скрывает, где я нахожусь. Так меня в тот же день вызволи на комиссию, признали вменяемой и вернули обратно в Лефортово. В институте им. Сербского была не такая жесткая изоляция, как в Лефортово, и я сразу же воспользовалась возможностью отправить письмо маме нелегально. Она его получила и таким образом узнала, где я.


В день моего ареста в квартире у меня был обыск. И за год до этого был обыск. Из материалов самиздата и зарубежных русскоязычных изданий, изъятых на этих двух обысках, вычленили литературу, которую они считали антисоветской, и перечень этих текстов вошел мне в приговор как «хранение с целью распространения». Кроме того, в моем приговоре значилось пять эпизодов изготовления конкретных текстов лично мною, главными из которых были – открытое письмо папе Римскому в защиту политзаключенного Иосифа Терели, а также изготовление и редактирование машинописного бюллетеня «Вестник правозащитного движения».

Следственная тюрьма КГБ «Лефортово»
Следственная тюрьма КГБ «Лефортово»
Фото: foto-memorial.org


— Что было после суда?


Приговор мне вынесли 10 октября 1984 года. На кассацию я не подавала. Но после того, как мой приговор вошел в силу, меня долго не отправляли на этап. Хотели, возможно, продержать меня в Лефортово до конца моего срока. Меня это не устраивало, и в начале декабря я уже стала чуть ли не ежедневно подавать жалобы на то, что меня держат в тюрьме, тогда как я приговорена к режиму колонии. И тогда меня взяли на этап. Но очень уж не хотели помещать меня в «Малую зону», где находились другие женщины политзаключенные.


На пересылке в Потьме меня продержали две недели, потом привезли-таки в больничную зону в поселке Барашево под номером ЖХ-384/3, внутри которой находилась женская политзона за дополнительным высоким колючим забором. Там меня держали в одном из бараков больничной зоны под предлогом карантина, причем первые 10 дней взаперти. Но я смогла установить контакт с другими политзаключенными женщинами, стала с ними переговариваться через забор, и за это меня отправили в соседнюю зону в штрафной изолятор, или карцер. Это произошло 7 января, как раз на Рождество. А 18 января меня взяли из карцера на этап. Хотя сделать это должны были гораздо раньше. Ведь 19 января у меня заканчивался срок, а мне еще этап в Томск предстоял.


Сначала  меня вернули на пересылку в Потьму, потом повезли на Краснопресненскую пересылку в Москву, где я пробыла чуть больше недели. Хотя по статусу я была уже ссыльной, меня не должны были  под стражей держать. Но законы у нас не очень любят соблюдать.

Помню, когда меня уже выводили из Краснопресненской тюрьмы, какая-то заминка произошла: ждали какие-то документы от администрации тюрьмы. И конвой вдруг занервничал: поскорее, мол, а то мы на самолет опоздаем. «На какой самолет?» - спрашиваю. Я думала, что они шутят. Была настроена ехать через все пересылки. И вдруг «воронок», в котором меня везли, действительно въезжает на летное поле, и меня ведут к трапу…


Это был пассажирский рейс, но в хвостовой части примерно 8 пассажирских рядов были полностью свободны. И в каком-то из этих рядов ближе к хвосту самолета меня разместили на среднем сидении, два конвоира по бокам и еще один конвоир сзади.

Из Томского аэропорта меня прямо доставили на машине «воронок» в Томскую тюрьму на улице Пушкина. Там я провела одну неделю, если не больше.


Когда, наконец, меня привезли в Кривошеино, то опять же выпустили не сразу, а еще продержали около трех суток в камере отделения милиции. Это были тяжелые трое суток, потому что камера была крохотная и без окон, невыносимо душная. Не удивительно, что когда меня выпустили на волю, я почти сразу заболела и попала в больницу.

Елена Санникова в Кривошеино
Елена Санникова в Кривошеино
Фото: Из личного архива Елены Санниковой

— Расскажите о своей жизни в Кривошеино?


— В Кривошеино меня поселили в общежитии при ПМК-10, я уже не помню, как это расшифровывается, на самой окраине поселка. Какое-то предприятие, и при нем был одноэтажный деревянный барак для рабочих. Там мне выделили отдельную комнатку. По идее, я должна была сразу устроиться на работу, и я спросила: где я могу работать? Мне предложили работать в этом же общежитии техничкой. Это было удобно: не нужно было работать полный рабочий день, и на работу никуда не нужно было ходить. Зарплата – около 80 рублей. На еду хватало.



Позже, после приезда ко мне родителей, мне удалось купить  собственный домик, прямо на берегу Оби над обрывом. Домик был ветхий, отапливался дровами. Место уединенное и красивое. Власти были недовольны, конечно, что я переезжаю из общежития, так за мной следить труднее. Но такое право у меня было. Когда я поселилась рядом с лесом и рекой, как-то легче стало дышать. Единственным минусом было отсутствие телефона. В общежитии телефон стоял в коридоре, один на все общежитие, и это было рядом с моей комнатой, так что я слышала звонки и подходила к телефону, когда было понятно, что звонок междугородний. А здесь звонить мне уже не могли, только сама могла звонить с почтамта. Чем я и пользовалась активно.  Позже телефон установили у моей соседки через огород, и она пригласила меня пользоваться им.


Ближе к зиме я устроилась работать уборщицей на фабрику «Клюшка». Вредное производство (лак, клей и древесная пыль) плохо на меня действовали, я часто болела. Легче стало, когда я перешла работать в Дом культуры, и тоже техничкой.

Типичное здание ПМК, где какое-то время работала Елена Санникова
Типичное здание ПМК, где какое-то время работала Елена Санникова
Фото: bpclub.ru

В Кривошеино жило много ссыльных и потомков ссыльных: немцы Поволжья, поляки, латыши. Но это были простые советские люди. Заводить какие-то близкие знакомства мне было нельзя. Сотрудники КГБ следили за каждым моим шагом. Как только ко мне приезжал кто-либо в гости, являлась милиция с проверкой документов.


Из томичей первым меня навестил Вильгельм Генрихович Фаст. Об этом стоит рассказать подробнее. В начале мая мне позвонил один человек из новосибирского Академгородка, знакомый моего знакомого, и сказал, что хочет меня навестить вместе со своим другом из Томска. Назвал дату и рейс речного транспорта, которым они приедут. Как раз в начале мая восстановилось речное пароходство. Я пошла встречать их на пристань. И вдруг с трапа спускается друг моего отца, которого я знаю со школьных лет. Мне родители говорили, что он где-то в командировке в Сибири и, возможно, заедет меня навестить. Но так совпало, что он приехал именно этим «Метеором». Встреча была радостной. Тут же мы встретились и познакомились с гостями из Томска. И вот мы вчетвером идем не спеша по поселку: я, Вильгельм Генрихович со своей роскошной бородой, издалека заметной, друг моего отца, тоже заметный, с бородкой, и знакомый из Академгородка, важный такой профессор. Дорога от пристани до ПМК – около 5 километров. Но день погожий, мы идем и разговариваем. Еще по лесу прошлись. И вот приходим, наконец, в общежитие, и только сели пить чай – стук в дверь. Два милиционера с проверкой документов. Я так разозлилась, что вышла в коридор и стала на них кричать. Мои гости с трудом уговорили меня успокоиться и не придавать значения этому эпизоду.


После этого меня регулярно навещала Лена Фаст, старшая дочь Вильгельма Генриховича. И вот ей удавалось приезжать ко мне незамеченной, хоть она жила у меня по нескольку дней. Ни разу ей не проверили документы. И это меня радовало, ведь она в институте училась, я бы переживала, если бы у нее были неприятности из-за меня. Только на третий год милиционер как-то меня спросил: а что это за девушка к вам приезжала? Я сделала удивленный вид: «Какая девушка?..»


Ну, казалось бы, что такого в проверке документов? Проверили – и до свидания. Но однажды, летом 1986 года, ко мне приехала подруга со школьных лет. Мы познакомились с ней в кружке юных биологов при зоопарке, когда я училась в 6-м классе. Она только-только замуж вышла и приехала с мужем. Документы у них проверили, как и у всех. Подруге – ничего (хоть она в школе преподавала), а вот к мужу ее пришли на работу товарищи в штатском и стали расспрашивать: куда да зачем ездили, о чем разговаривали, и так далее.


То есть, посещение политссыльного не проходило даром, они смотрели, где живет и работает человек, нужно ли его на профилактическую беседу вызвать, нужно ли дальше за ним следить. Хоть шла уже перестройка, декларировалась гласность. Но нет, репрессивные механизмы продолжали крутиться, как заведенные.

Вильгельм Генрихович Фаст
Архивный шифр: 
TM_91
Вильгельм Генрихович Фаст Архивный шифр: TM_91
Фото: Музей "Следственная тюрьма НКВД"

— Как складывались ваши отношения с местными жителями?


— Когда я поселилась в общежитии, ко мне стали приходить в гости школьницы из соседних домов, ученицы средних классов. Возможно, их привлекло то, что я взяла напрокат пианино и по вечерам наигрывала простые мелодии. А может быть заинтересовал слух о том, что политическая ссыльная из Москвы тут живет. Они ко мне приходили, сидели, я их чаем угощала. Играли с котенком, которого я завела. Говорили и о музыке, одна из них училась в музыкальной школе и показывала на пианино свои возможности. Однажды они привели девочку, которая смотрелась по сравнению с ними грубовато, выше ростом, была какой-то менее непосредственной, чем они. Меня даже в первый момент насторожило ее появление.  И в следующий визит они стали расспрашивать меня, правда ли, что я здесь в ссылке, разве бывает в наше время политическая ссылка, и почему, да за что. Активнее других расспрашивала эта новенькая девочка. Пришлось как-то очень просто им объяснять, что вот есть преследование людей по политическим мотивам, есть политзаключенные в тюрьмах, а есть люди, которые говорят, что нельзя никого за убеждения сажать, что это – нарушение прав человека, нарушение права на свободу слова и совести. Так вот, тех людей, которые так говорят,  тоже преследуют, тоже арестовывают и обвиняют в клевете на Советский Союз. Но эти люди считают своим гражданским долгом бороться за права человека. Вот так я  попала в ссылку.


Прошло какое-то время, неделя, может быть, или две. Я только-только щенка завела. И вот выхожу я из перелеска на обочину дороги с щенком на руках, а по дороге – две девочки. Я ожидаю, что они сейчас кинутся разглядывать щенка. И вот одна, которая на пианино играла, делает шаг ко мне, а другая, та новенькая, берет ее за руку и уводит поспешно: пошли, пошли…


Я удивилась в первый момент, но потом свыклась с тем, что девочки перестали ко мне приходить. Подумала: может, родители не разрешают. Кто-то мне сказал, что одна девочка плакала из-за того, что, действительно, не разрешают. А спустя некоторое время меня вызвал сотрудник госбезопасности, приехавший из Томска, причем под таким предлогом вызвал, что я не могла от встречи отказаться: он вернул мне книги и тетради, которые у меня отобрали в Мордовии при отправке на этап. Он стал морочить мне голову общими рассуждениями, мол, все не так плохо в стране… А потом – скользко намекать, что я совсем не исправляюсь, что могут быть последствия…

И показал мне какую-то бумагу, машинописный текст, где я могла через стол разглядеть взятые в кавычки реплики в виде ответов на вопросы, и несколько подчеркнутых фраз, среди которых я могла различить слова: «она говорила, что в Советском Союзе не соблюдаются права человека». Да, это было что-то вроде протокола бесед с этими несчастными школьницами. И это меня как-то шокировало. То есть, их опрашивали эти взрослые дяди в штатском, их заставляли пересказывать, о чем они  говорили со мной, им наверняка рассказали, какая я страшная государственная преступница и какое у нас хорошее государство… После этого я поняла, что ни в какие доверительные отношения с местными жителями мне вступать нельзя, отвечать на расспросы, за что меня сослали – нельзя. Сдружиться с какой-либо семьей – нельзя. Потому что придут и спросят: о чем разговариваете, не давала ли она что-нибудь почитать? Или: дружите, мол, с ней, и нам докладывайте. И человек либо не станет с ними разговаривать, и тогда начнет испытывать давление, может быть и неприятности на работе. Или станет разговаривать, и сам не заметит, как превратится в стукача. Нельзя было ставить людей в такое положение.


Поэтому отношения с местными жителями у меня были, как правило, вежливыми, но отстраненными.

«Хотели, чтобы я признала свою вину»
Фото: Из личного архива Елены Санниковой

— Вы окончили заочно Томский государственный университет. Как это вам удалось?


— Это была интересная история. После школы я училась два года на филологическом факультете Калининского университета (Калинин – так тогда называлась Тверь). Летом 1980 года меня отчислили из университета. Но мне очень хотелось продолжить учебу. Не могла я смириться с мыслью, что этот путь для меня закрыт. Я хочу напомнить, что в то время высшие учебные заведения у нас были исключительно государственные, и все они находились под идеологическим контролем. У меня на руках была академическая справка с перечнем сданных мною экзаменов и зачетов. Восстанавливаться в Калининском университете было бесполезно, там моих сокурсниц уже обо мне КГБ опрашивал. И я пыталась устроиться в какой-нибудь другой университет. Летом 1982-го попыталась в Воронежский – не вышло. А летом 1983 года я работала на Урале в геологической экспедиции сезонным рабочим, и через завязавшиеся знакомства попыталась устроиться на заочное отделение Уральского университета. Мне предложили сдать экстерном недостающие экзамены за 3-й курс заочного отделения, пообещав сразу зачислить на 4-й курс. И я, счастливый человек, осенью сдала экзамены и написала курсовую работу. Самостоятельно прошла курс по незнакомым предметам. Хотела уже студенческий билет попросить, но мне объяснили, что приказа о зачислении пока нет. «А когда будет?» -  «Не знаем, звоните». Я уехала в Москву и периодически звонила, интересовалась, когда на сессию можно приезжать, а мне отвечали, что приказа пока почему-то нет. Последний мой звонок был за день до ареста.


И вот я в ссылке. И все еще хочу завершить образование. А в уголовно-исполнительном кодексе написано, что ссыльный может быть временно отпущен с места ссылки во-первых, домой на время отпуска за хорошее поведение, во-вторых,  по болезни в медицинское учреждение и в-третьих, по вызову учебного заведения на экзаменационную сессию. Я написала проректору заочного отделения Уральского университета, что по независящим от меня обстоятельствам не появлялась полтора года, но сейчас хочу вновь приступить к учебе и прошу прислать мне вызов на экзаменационную сессию. Мне пришел ответ примерно такого содержания: мы были крайне удивлены вашим длительным отсутствием, и теперь для решения вопроса о продолжении учебы в нашем университете вы должны к нам приехать с паспортом и характеристикой с места работы. С этой бумажкой я иду в милицию и говорю: вот вызов из учебного заведения, отпускайте меня в Свердловск! Это целая эпопея была. Нужна характеристика? Вот вам характеристика. И выдают мне волчью характеристику. Ну и ладно, все равно отпускайте, вот вызов из учебного заведения! Один милицейский чин как-то посмотрел на эту бумагу и сказал: ну они же понимают, что вы не можете приехать, это же видно из текста!


Осенью я как-то уже сдалась, перестала ходить в милицию, уволилась с работы в ПМК-10 и уединилась на своей окраине, стала утеплять свой домик к зиме, заботиться о заготовке дров. Начальство занервничало: почему не работаю. Я выпала из поля их зрения. Ко мне уже из милиции стали приходить: устраивайтесь на работу! Я отвечала, что имею право на отпуск. Они уверяли, что я обязана где-то числиться на работе. Однажды меня посадили в машину и привезли в отделение милиции. И там кроме милиционера, который меня курировал, и его начальства сидел какой-то крупный чин из Томска, из управления МВД. И на вид это был вполне добродушный человек. И началось: почему не работаете, вы обязаны работать. А я все о своем: мне не дают учиться, у меня есть право учиться. И вдруг этот чин говорит: вас послушать, так мы вообще тут ужасные. И обращается к своим сотрудникам: а давайте отпустим ее в Томск. И объясняет: на Урал мы никак не можем вас отпустить. А вот в Томск – это возможно.


К моему удивлению, меня действительно вскоре отпустили на два дня в Томск. Это было примерно в середине октября. Незабываем момент, когда я позвонила в квартиру Вильгельма Генриховича Фаста. Очень тепло меня встретила его семья. Я просто отогрелась в их квартире. Было много интересных разговоров, рассказов, мы смотрели семейные альбомы, я узнавала о судьбах их родных, сплошь репрессированных. У Вильгельма Генриховича в 1938 году арестовали отца, в 1944-м их выслали в Казахстан как немцев Поволжья, в депортации умерла его младшая маленькая сестренка. Родителей Нины Поликарповны Фаст выслали в Сибирь как раскулаченных.



Еще они мне показывали фотографии начала 60-х годов из экспедиций «на Тунгуску», куда вместе с ними ездил совсем молодой астрофизик Кронид Любарский. Радостно было находить общих знакомых! Я познакомилась в эти дни с друзьями Фастов, среди которых – семья Армина Генриховича Стромберга, которая позже мне стала, как и семья Фастов, почти родной.



В университет я в те дни едва успела зайти и никого  не застала. Это дало мне возможность попросить еще раз отпустить меня в Томск, поскольку цель моей поездки не могла быть достигнута за столь короткое время. Второй раз я приехала в Томск, когда уже лежал снег. В университете посмотрели на мою академическую справку, на меня, и сказали, что если я хочу у них учиться, то должна поступить на первый курс в общем порядке. И я простилась с Томском до лета.

Елена Санникова, 1986 год
Елена Санникова, 1986 год
Фото: Из личного архива Елена Санниковой

Летом 1986 года я возобновила свои требования об учебе. Курировавший меня милиционер только руками разводил: не от него зависит, вопрос решается. Уже лето подходило к концу, когда меня вызвали в кабинет, где сидели два сотрудника госбезопасности и сказали, что вопрос моей учебы зависит исключительно от их ведомства. Мы, мол, вас отпустим, а вы там всякой деятельностью будете заниматься. Я сказала, что ничем, кроме учебы, заниматься на учебных сессиях не собираюсь,  у меня и времени ни на что другое не будет. Мне предложили написать заявление в КГБ с выражением желания учиться. Я написала. Мне сказали, что этого недостаточно. Нужно приписать в конце: противоправной деятельностью во время выезда на учебные сессии я заниматься не буду. Но это уже чепуха. Я и не занималась никогда противоправной деятельностью! Я написала по-другому: заниматься во время сессий буду только учебой. Они почему-то очень настаивали на фразе о «противоправной деятельности» и сказали, что вопрос вряд ли решится в мою пользу, раз я отказалась это написать.


После этого прошло еще сколько-то времени. И буквально за день или два до начала вступительных экзаменов в университет мне сообщили о положительном решении и выдали маршрутный лист до Томска. Времени на подготовку к экзаменам не оставалось совсем! Но, к своему удивлению, я довольно успешно экзамены сдала. Набрала высокий проходной бал, стала ждать, когда вывесят списки поступивших.  И вот мне уже уезжать обратно, а в списках этих я себя не нахожу. Иду в приемную комиссию. Мне объясняют: не можем зачислить, у вас в документах не все в порядке. Где вы были целый год? И тоном таким, будто я им должна посочувствовать: мы приняли однажды студента, не досмотрели, а потом оказалось, что он сидел три года…

Я тут же развернулась и ушла. Вышла из университета и прямиком пошла в КГБ на Кирова, 17. Прошла на проходную, сказала, что я являюсь ссыльной, 70-я статья у меня. Меня тут же провели в кабинет молодого гэбиста. Ну что за игры, спрашиваю. Договорились, что я учусь, на сессии занимаюсь только учебой. Тогда зачем меня надо было отпускать? Что за шутки? Он говорит: вы извините, тут какая-то нестыковка. И мы с ним пошли в университет. Я думаю, я иду с гэбистом, мы разговариваем... А вдруг меня кто-то встретит? Что я делаю вообще? Идем мы уже по территории университета, и он мне показывает:  вот этот то преподает, этот вот это. С кем-то здоровается. Он и сам здесь учился. Зашли в корпус, он попросил подождать. И смотрю, он зашел в один, кабинет, другой, третий. И уже идет с проректором ко мне. Мило беседуют, улыбаются. И проректор говорит: все, все утрясем. И я думаю: ну и осиное гнездо!

Я не могу сейчас вспомнить, каким образом я подавала документы, когда поступала в университет. У меня ведь не было на руках паспорта. Документом, удостоверяющим личность, было бумажное удостоверение ссыльного с фотографией. Перед отъездом в Томск мне выдавали маршрутный лист, и в день приезда я должна была съездить в управление, расположенное впритык к зданию Томской тюрьмы на улице Пушкина, и сделать отметку, что я приехала. Перед отъездом я снова ехала в это управление, мне ставили штамп, что я уезжаю, и, вернувшись в Кривошеино, я сдавала этот лист в милицию. И так по маршрутному листу я ездила на экзаменационные сессии.


Первый курс я училась заново, то есть сдавала экзамены по тем предметам, которые уже однажды были у меня сданы. А на летней сессии 1987 года проректор по заочному обучению уже сам предложил зачесть мне экзамены по академической справке, и это меня спасло в ту сессию от повторной сдачи истории КПСС. В результате время моей учебы сократилось, и я прошла 6 курсов заочного отделения филфака за четыре года. Полтора года я училась, будучи ссыльной, и остальные два с половиной — уже вольным человеком, приезжая из Москвы.


Это, конечно, редчайший случай, чтобы ссыльному по политической статье разрешили учиться в университете. Но, во-первых, потепление политического климата уже начиналось. Спустя полгода после моего поступления в университет началось уже активное освобождение политзаключенных. Кроме того, я очень уж была настырна в этом вопросе. Я говорила, что если мне не дадут учиться, я напишу открытое письмо в европейские университеты с просьбой принять меня на дистанционное обучение, поскольку в Советском Союзе политзаключенным учиться не дают. Я обсуждала возможность такого скандала с приезжавшими ко мне из Москвы подругами. Не исключаю, что властям не захотелось такого поворота. Им спокойнее было отпускать меня в Томск.

ТГУ, 1986 год
ТГУ, 1986 год

В других районах Томской области тоже были политические ссыльные с которыми вы общались? Как вам удавалось это делать?


— В поселке Молчаново, в соседнем от меня районе к северу по Оби, находилась в ссылке украинка Оксана Зеноновна Попович, уроженка Ивано-Франковской области. Первый раз ее арестовали совсем юной девушкой в середине 1940-х за членство в организации ОУН. Десять лет она провела в сталинских политических лагерях. В 1974 году ее снова арестовали и приговорили к восьми годам заключения и пяти ссылки. Ее имя мне хорошо было известно по выпускам «Хроники текущих событий», я знала, что она — инвалид на костылях. Тяжелую травму ноги она получила во время этапа в сталинский лагерях. После восьми лет последнего заключения ее отправили в ссылку в Томскую область. Когда я оказалась в Кривошеино, она отбывала уже третий год ссылки. Я не могла к ней приезжать, но мы переписывались.

Оксана Зеноновна Попович
Оксана Зеноновна Попович

Однажды я попросила навестить ее приехавшую ко мне в гости из Москвы Асю Лащивер. Ася вернулась из Молчаново и долго делилась со мной приятными впечатлениями от этой встречи. Летом 1987 году у Оксаны Зеноновны заканчивался срок. И примерно за два месяца до его окончания ее отпустили на три  дня в гости ко мне. Это была очень интересная встреча. Я расспрашивала ее о лесоповале в сталинских лагерях. Узнав, что две женщины должны были за один день заготовить шесть кубов древесины с помощью топора и пилы, я сказала, что это невозможно. Она ответила очень спокойно, что если рано начать и работать активно, то уложиться можно. И ведь это при северных морозах или среди летнего комарья и гнуса, при плохом питании!.. Я была потрясена, через что прошла эта женщина.  Мы говорили о политике и истории, об украинском вопросе, вспоминали общих знакомых, с которыми она сидела в лагере. С ней было очень интересно. Через два месяца она вернулась из ссылки на родину в Ивано-Франковск, где и провела остаток своей жизни. Мы переписывались. Она ушла из жизни в 2004 году в возрасте 78 лет.


В соседнем районе к югу, на пути из Кривошеино в Томск, находился в ссылке Юрий Романович Шухевич-Березинский. О нем я хочу рассказать подробнее. Этот человек провел в политических лагерях и тюрьмах более 30 лет. Его родной отец, глава повстанческой армии Украины Роман Шухевич, вел партизанскую войну с советской властью. Всю его семью арестовали. Жену оправили в мордовские лагеря, а детей – Юрия и его младшую сестру Марию – в детский дом в Донецке (тогда этот город назывался Сталино). В 14 лет Юрий сбежал из детдома, добрался до Западной Украины, нашел родных и два года жил там, учился, изредка даже виделся с отцом. Когда ему исполнилось 16 лет, он отправился в Донецк с целью выкрасть из детдома сестру и привезти на родину. Там его арестовывали и приговорили к 10 годам тюремного режима. Хотя, по закону, нельзя было подростка приговаривать к тюрьме, только к лагерю. Тюремный режим более суровый. Но вопреки закону его приговорили. Обвинили в том, что якобы он из Западной Украины со шпионским заданием приехал в Донецк. Он отбыл эти десять лет полностью. И они плавно перешли в следующие десять лет, но уже лагерей. Первый срок – за «измену родине», второй – за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Он освобождается, но через три с половиной года получает новый срок: десять лет тюрьмы и пять лет ссылки. Опять за антисоветскую агитацию и пропаганду. А по сути – за авторство своих текстов. В Чистопольской тюрьме ближе к концу срока  Юрий Романович чуть не умер от прободения язвы. Его везли в тюремную больницу в «воронке» по ужасной дороге из Чистополя в Казань. Хотя в таком состоянии везти его можно было только в медицинской машине. Вернувшись в Чистопольскую тюрьму, он стал резко слепнуть. И в ссылку его уже привезли в Дом инвалидов.

«Хотели, чтобы я признала свою вину»


О том, что Юрий Шухевич слепнет в тюрьме, я узнала за полтора года до своего ареста. Я участвовала тогда в составлении списков политзаключенных, и мне очень важно было узнать, куда именно его направят в ссылку. И вот этого я никак не могла узнать. Знакомые украинцы не знали этого даже тогда, когда по моим подсчетам он уже должен был находиться в ссылке. Потом меня арестовали.


Когда после окончания следствия я знакомилась с материалами своего дела, то в ксерокопиях  украинских зарубежных газет, где было размещено мое письмо в защиту Иосифа Терели (они были приложены к делу как вещественные доказательства) я увидела случайно оказавшийся рядом короткий текст о Юрии Шухевиче-Березинском. Редакция этой газеты, оказывается, столкнулась с той же проблемой, что и я: они долго не могли узнать, куда сослали Юрия Романовича. И только сейчас им стал известен адрес: интернат «Лесная дача» Шегарского района Томской области. И была названа причина такого замешательства. Они отсчитывали конец его тюремного срока от даты ареста плюс 10 лет. А срок был – 11 лет. Потому, что у него был повторный суд, и ему добавили срок за рукопись, которую он написал в тюрьме и пытался передать на волю. Я обрадовалась, что узнала таким необычным образом адрес Юрия Романовича. Я очень сочувствовала этому человеку. Я предполагала, как только будет возможность, сообщить этот адрес знакомым москвичам, чтобы писали ему, помогали по мере возможности. Оказавшись в Кривошеино, я поняла, что Юрий Романович в соседнем районе. И я стала просить людей, которые приезжали навестить меня, заехать на обратном пути к Юрию Романовичу. Так его посетила Ася Лащивер, потом еще одна моя подруга. Вильгем Генрихович Фаст также навестил его по моей просьбе. А встретились мы с Юрием Романовичем, как только меня первый раз отпустили в Томск. Я заехала к нему и по дороге в Томск, и по дороге из Томска. И так заезжала каждый раз, когда ехала в Томск и из Томска. Это в какой-то момент заметили, мне показывали даже бумагу о том, что любое отклонение от маршрута считается побегом. Но я продолжала к Юрию Романовичу заезжать, и ни разу меня не поймали, хоть и пытались.


Когда я познакомилась с Юрием Романовичем, он был уже полностью ослепшим человеком. Говорил, что когда ехал в ссылку, то думал, что судьбы более тяжелой, чем его, не бывает. Но когда он увидел, как люди живут в Доме инвалидов и какие бывают трагедии, он понял, что его беда – еще не беда. Он стал ухаживать за людьми, в том числе и за теми лежачими, которых надо поднимать. Операция, которая должна была поправить зрение,  не возымела эффекта, потому что поднимать тяжести после нее недопустимо.

«Хотели, чтобы я признала свою вину»

В «Лесной даче» жила женщина по имени Лиза, слепая от рождения и парализованная. За ней ухаживала мама, которая для этого сама устроилась туда работать. Но мама заболела и сама стала парализованной, лежачей. Единственным мобильным человеком в их семье осталась сестра мамы, пожилая женщина на костылях. Юрий Романович женился на Лизе и стал ухаживать за всей этой семьей, будучи слепым. Им выделили отдельную комнатку.


Когда я пришла к ним первый раз, Лиза сидела в кресле-коляске, ее мама лежала парализованная на койке, рядом с ней сидела пожилая сестра с костылями (она жила в соседней комнате, но почти все время проводила у них). Дом инвалидов – грустное место, а встреча была радостной. Мы ведь давно уже были знакомы заочно.


Встречи и разговоры с Юрием Романовичем были потрясающе интересны. Он прочел очень много книг. Когда он рассказывал что-нибудь из истории Украины, казалось, что слушаешь лекцию профессора в университете. Удивляла его изысканная интеллигентность. С ним интересно было говорить об истории, философии, литературе. А ведь он рос в детдоме и почти всю жизнь провел в тюрьмах и лагерях. Но никакого налета тюрьмы в нем не было. Я знала некоторых политзаключенных, которые, отсидев недолго, любили бравировать жаргонными словечками, фразами. У Романа Юрьевича этого не было и в помине.


Мама Лизы ближе к концу жизни все чаще звала смерть, и никакие уговоры на нее не действовали. Ее хоронили весенним солнечным днем на кладбище в лесу рядом с домом инвалидов,  и я была на этих похоронах.


Незадолго до освобождения Юрия Романовича отпустили на неделю съездить домой. И он специально не сообщил об этом родным, а, приехав во Львов, по памяти, идя с палочкой, нашел квартиру мамы. И дверь была не заперта. Представляете, какая это была встреча! Возвращался он из ссылки осенью 1988 года. Его сестра и двое молодых украинцев поехали за ним. Ведь вместе с собой он вез во Львов Лизу и ее тетю. Они ехали через Москву, и я встречала и провожала их, размещала в своей квартире. Люди приходили ко мне повидаться с Юрием Романовичем.  Я хорошо помню эти дни. Лиза и ее тетя закончили жизнь во Львове.


Совсем коротко – еще о нескольких ссыльных. В Асиновском районе был в ссылке Андрей Шелков, приговоренный по делу социалистов 1982 года. Его несколько раз навещала Ася Лащивер во время поездок ко мне. Когда в начале апреля 1987 года Андрея освободили, он перед тем, как уехать из Томска, навестил меня. Мы пришли с ним на почтамт, чтобы позвонить в Москву Ивану Ковалеву, с которым Андрей сидел в одном лагере. В тот день как раз были проводы Ивана, он уезжал из страны. Заодно я поговорила с Таней Осиповой, женой Ивана – именно с ней мы переговаривались в мордовском лагере через забор. Поговорили и с Сергеем Адамовичем Ковалевым, отцом Ивана.  И, будто воодушевленные этим разговором, стали требовать у телефонисток, чтобы дали нам возможность позвонить в Мюнхен. Это как раз был день рождения Кронида Любарского, и мы решили, что нам непременно надо ему позвонить и поздравить. Нам сказали, что никогда и никто здесь не заказывал разговор с Германией. Мы настаивали, что такая возможность должна у них быть. Меня удивило, что телефонистка, которая всегда была вежлива со мной, сначала сказала, что в Тундру надо ссылать таких, как мы, «а не сюда, где люди живут», а потом пригрозила, что будет жаловаться в КГБ. Тут я ответила, что сама сейчас пожалуюсь в КГБ, и стала набирать номер с местного телефона-автомата. Не помню, дозвонилась ли я тогда кривошеинскому гебисту, но неделю спустя он сам мне сказал, что дело уладил и я могу звонить в Мюнхен, сколько мне надо. Это была перестройка!


После моего освобождения в Кривошеино сослали после лагерного срока литовского священника Сигитаса Тамкявичуса. Тогда же на север Томской области, в поселок Березовка Парабельского района, был сослан один из основателей Украинской Хельсинкской группы Левко Лукьяненко. С отцом Сигитасом я встречалась часто. К Лукьяненко в Парабельский район ездила два раза. Их обоих освободили из ссылки в конце 1988 года.


До меня в Кривошеино отбывала срок ссылки Ида Нудель, активистка сионистского движения из Москвы. Люди хорошо ее помнили, рассказывали мне о ней и легенды, и были. Говорили, что мы с ней чем-то похожи. Иде Яковлевне не разрешили жить после возвращения из ссылки в Москве, и она поселилась в Молдавии. Узнав обо мне, она написала в Кривошеино, и мы стали обмениваться письмами и бандеролями. Как только рухнул «железный занавес», она уехала в Израиль.


— Как вас освободили?



— В начале 1987 года начался процесс освобождения политзаключенных. Ближе к концу февраля меня посадили в милицейскую машину и привезли в здание райкома. Там солидная женщина из прокуратуры, приехавшая из Томска, предложила мне написать прошение о помиловании. Я ответила, что это невозможно, потому что я не признаю свою вину. Тогда она по-доброму стала меня уговаривать, чтобы я написала что угодно, лишь бы была просьба о моем освобождении. Когда она увидела, что я вообще ничего не хочу писать, тон переменился, посыпались угрозы: будешь сидеть до конца, никогда не освободишься… И так далее.

После этого слегка ужесточился режим. Например, не отпустили проводить до Томска приехавшую ко мне маму, не отпустили в Томск во время отпуска. Но по вызову университета на сессию все-таки отпустили в июне 1987-го.

Елена Санникова в музее "Следственная тюрьма НКВД" в феврале 2018
Елена Санникова в музее "Следственная тюрьма НКВД" в феврале 2018
Фото: Музей "Следственная тюрьма НКВД"

Тем же летом моя мама написала заявление в Генпрокуратуру с просьбой, чтобы меня помиловали. Упомянула, что сама я не хочу об этом просить, но она как мама может. Она, в частности, написала, что  в газетах и журналах давно уже публикуют более острую критику, чем та, что была в текстах, за которые меня приговорили. Что многие книги, запрещенные тогда, уже опубликованы. Ей пришла стандартная отписка, что вина вашей дочери доказана тем-то и тем-то, она осуждена и освобождению не подлежит.


1 декабря 1987 года указ о моем помиловании был подписан Михаилом Горбачевым. Этим указом также была освобождена из ссылки Татьяна Михайловна Великанова, видная московская правозащитница. Интересная была ситуация, когда о моем освобождении было уже объявлено, а я сама ничего об этом не знала. И с удивлением объясняла по телефону, что никто мне ничего не говорил. Меня ознакомили с этим указом и выдали паспорт спустя две недели, 16 декабря.


Я не сразу уехала, у меня ведь в январе была учебная сессия. Приехала я в Москву только в середине февраля 1988-го, ко дню рождения моей мамы. Но еще часто и подолгу бывала в Томске и в Кривошеино, вплоть до осени 1991 года.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?