Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. «Это история о нашем бесправии и государственном насилии». Обсуждаем новый фильм ТВ2 «Остров»
Истории

«Это история о нашем бесправии и государственном насилии». Обсуждаем новый фильм ТВ2 «Остров»

ТВ2 Лариса Муравьева

В конце ноября Агентство новостей ТВ2 объявило сбор на новый фильм из цикла «Антропология террора» — «Остров». Про Назинскую трагедию 1933 года. За первые две недели краудфандинга на будущее кино уже удалось собрать более 65% от необходимой суммы. Авторы «Антропологии террора» вышли в инста-эфир ТВ2, чтобы поблагодарить всех, кто откликнулся на сбор, и поговорить о том, почему эта тема вдруг оказалась для людей важной. А также о том, зачем вообще ворошить травматичное прошлое?

— В каком году была высадка этого парохода?
— Ну, в 33 году.
— И что вы запомнили в этот момент?
— Ну, когда высаживали, мы ребятишки были, тут бегали на косе. И все слышали. Какой гул был там, как кричали, кто плакал, кто что делал... Много было народу. Ну, а отсюда увезли че-то мало совсем... (из опроса Марии Пановой Вильгельмом Фастом в июле 1989 года, село Ново-Назино)

В рамках цикла «Антропология террора» вышли фильмы «Яр. Колпашевская трагедия» и «Яма. Дорога спецпереселенцев». И вот возник «Остров». Почему?

Виктор Мучник: Назинская история — достаточно известная и драматичная. И сама по себе интересная. Про «смерть-остров». А еще — потому что она актуальная. Вообще все эти истории актуальны — те, что касаются террора. Это истории не о прошлом, как я их понимаю, а о настоящем и будущем. Потому что это истории — о человеческом бесправии и государственном насилии. И мы, нынешние, сейчас спорим ровно о том же — где начинаются наши права, и где должны заканчиваться возможности государства в отношении нас.

Нам же что сейчас государство говорит, какой исторический нарратив пытается выстроить? «Я, — говорит оно, — могу, конечно, с вами иногда ошибиться, с населением. Но, по большому счету, начиная от Ивана Грозного и заканчивая нами, теперешними — я право. И вы с этой моей правотой будьте добры считаться». А не все хотят. Вот в этом и состоит актуальность этого цикла. И актуальность этого кино. Потому что эта память — это не совсем только память...

И еще. Свой нарратив государство выстраивает вокруг уже сложившегося религиозного культа. Культа победы. И власть нам говорит: «Я права! И сейчас, и исторически. Потому что мы победили в 1945 году». И вот ты смотришь на этого человека с Patek Phillipe на запястье, с домишками какими-нибудь в странах НАТО и думаешь: «А это точно ты был, который Берлин брал?». У тебя нет уверенности. Но потом ты говоришь: «Хорошо. Допустим, это ты. Но вот там людей сгноили, миллионы. Это тоже ты?». «Нет! — говорит. — Это не мы. Вот здесь я, а здесь мы селедку заворачивали». «А кто?» — спрашиваешь ты. «А тут какие-то перегибы были, — говорит нам государство. — И не очень понятно даже, кто за эти перегибы отвечает — может, и не Сталин. Потому что Сталин — это наше знамя боевое. А какие-то там преступления совершил кто-то — непонятно кто. И вообще, эти преступления к нам, нынешним, отношения не имеют...». И это тоже вопрос для дискуссии. Поэтому цикл «Антропология террора» и это кино про остров мне кажутся остро актуальными. Поэтому мы их снимаем.

Денис Бевз: Прежде всего я бы хотел поблагодарить всех, кто участвовал и участвует в сборе. На самом деле, я не ожидал, что за такой короткий срок соберется такая сумма. И это для меня — главная оценка того, чтобы мы сделали. Что это все-таки кому-то надо. Мне люди и писали, и звонили, я некоторых знаю конкретно, кто скидывался. Я понимаю, что людям это надо — и это дороже любой награды и любого конкурса.

Что касается этих фильмов — у меня двойственное ощущение. Ведь когда-то у нас была целая телекомпания. У нас была куча камер, монтажных. И ничего этого мы не сняли тогда. Мы все бежали, бежали куда-то... А сейчас, когда ничего нет— ни денег, ни техники, мы пытаемся заскочить в последний вагон. И дело даже не в технике и не в деньгах, на самом деле. Тогда были живы свидетели. А сейчас уже практически никого не осталось. И вот это ощущение ускользающей действительности, оно нас преследует.

Что касается конкретной темы — про Назино — она всегда была самой интересной из всех исторических тем, связанных с нашим регионом лично для меня. Потому что внутри этой темы очень четко прослеживается, что не все черное — черное, и не все белое — белое. На самом деле, это был акт вандализма, акт преступления по отношению к людям, который был совершен государственными структурами. Но те же самые государственные структуры одновременно совершили в моем понимании что-то типа подвига. Потому что человек, остановивший это, работал внутри системы. То есть, все настолько неоднозначно и взаимосвязано, что это долго еще предстоит осмысливать. Если мы, конечно, не остановимся на той позиции, что есть хорошие парни, а есть плохие парни, и хорошие парни всегда будут побеждать плохих парней...

Виктор Мучник: Ну, преступление — это преступление. А интересно то, что в государственных структурах иногда находился какой-то человек, который вдруг начинал в самое страшное время поступать правильно. Искать какую-то правду. Заступаться. Причем это ведь не только в назинской истории. Я читал историю одного томского мальчишки, который угодил в эти жернова во времена Большого террора. Угодил, как водится, ни за что. И вдруг он сталкивается с нормальным прокурором, который пытается в его индивидуальной истории разобраться. И пытается его спасти. Это — конец 1937-начало 1938 года — самое страшное время.

И вдруг этот человек идет против машины. Бог весть, что этот прокурор натворил до того, но в данной конкретной истории он действительно пытался поступать по закону во времена совершенно беззаконные...

Очень часто в мемуарах про то жуткое время можно прочитать про каких-то людей, которые находятся внутри этой машины уничтожения и при этом пытаются действовать по-человечески. Это, конечно, удивительно ощущение. Каждый раз, когда ты с этим сталкиваешься, поневоле начинаешь примерять на нынешние, гораздо более мягкие, времена и думать — а сейчас в этих структурах найдутся такие люди? Которые начнут так поступать? И это тоже интересные размышления. Полезные.

А почему «Антропологию террора» не начали снимать раньше, пока была жива телекомпания?

Виктор Мучник: На самом деле, снимали, конечно. У нас есть несколько десятков сюжетов, так или иначе посвященных этому всему. Но действительно — очень-очень жалею об этом тоже — технология тогда была заточена под другое. Мы всегда спешили, торопились снимать новости, и вот это все тоже пытались как-то в новостийный цикл уложить. Это было нам интересно. Люди были нам интересны. И мы понимали ценность этих людей. Понимали ценность разговора с ними. Но кино не решались снимать — и это очень жаль. Снимали в том формате, в котором снимали — а могли снять действительно больше.

Не сняли еще, наверное, потому, что в какой-то момент, тогда в 90-х, нам показалось, что да, эти люди — ценные свидетели истории, но мы про эту историю, кажется, отспорили. Все самое важное сказано, все самое важное написано. И все самое важное про историю решено. Все названо своими именами. В какой-то момент так показалось. И на самом деле, это было ошибкой. Оказалось — не отспорили, не решили. И ничего не закончилось, на самом деле...

Фильм «Остров» будет не первым рассказом о Назинской трагедии. Когда готовилась к недавнему интервью с Андреем Филимоновым, нашла снятый им про Назино сюжет начала нулевых. Статей было много написано. Роман вышел «Смерть-остров» — год назад приезжала его автор Галия Мавлютова, с ней тоже писали интервью. Что нового можно рассказать конкретно об этой трагедии? Под каким углом еще можно развернуть эту тему?

Денис Бевз: Можно я в двух словах сначала расскажу про Назинскую трагедию — на случай, если кто-то не в курсе, о чем идет речь. Очень утрированно: был разработан некий гигантский план о высылке до 5 млн человек в Сибирь и другие регионы. Речь шла в основном о людях «деклассированных» — в данном случае, проститутках, бездомных, тех, у кого не было паспортов и т.д. Был заброшен «пробный шар» — партия примерно 6 тысяч человек была отправлена на север Томской области. Люди попали на пустой остров — и там началось людоедство, смерти от голода, и так далее. И нашелся инструктор окружкома, который написал письмо Сталину. И вся эта гигантская машина была остановлена. Были осуждены и наказаны очень высокие для Томской области чины. Так примерно эта фабула развивалась.

«Однажды, во время работы, мы услышали крики с той стороны реки. Через некоторое время мы вытащили из Оби женщину, у которой на внешней стороне икры едва держался кусок мяса. Сразу говорить она не могла, но отдышавшись, сказала, что едва вырвалась, кинулась в воду, потому что ее хотели зарезать. На острове шло людоедство. Кровотечение было сильным. Мы повезли ее в Криволуцкую больницу. Она едва шла, помогали вести в больницу чужие люди...» (из воспоминаний Надежды Танасоковой, записанных в 1989 членами экспедиции томского «Мемориала»)

Если говорить про «много сделано» и «много написано» — часто звучит «людоедство-людоедство-людоедство»... А это не центр этой истории. Не суть ее. За этими вопиющими вещами была обойдена вниманием другая, очень важная, сторона. Мы все — соавторы, и думаю, вы меня поддержите, что ты никогда не знаешь до конца, про что будет твой фильм. Ты начинаешь снимать одно, отсматриваешь материал, видишь в нем другое, начинаешь монтировать — третье. Но в моем понимании, это кино будет попыткой разобраться... Вот в одном моем фильме героиня сказала такую вещь (это было про музей, который они создавали в глухом селе): «Я хочу, чтобы каждый человек, который зайдет в этот музей, вышел оттуда и подумал о том, что его собственные поступки иногда могут иметь совершенно не те последствия, на которые он рассчитывает. И могут оказаться совершенно другими, и совершенно глобальными». Мне кажется, что вообще все фильмы, которые мы делали — они о неких конкретных человеческих поступках. И этот, думаю, тоже будет про это.

Виктор Мучник: Ну и потом, мы же делаем фильмы про то, как помнят про те события люди. Как это остается в семейной памяти. Вот мне на днях буквально однокурсница позвонила, говорит: «Я слышала, вы фильм про Назино снимаете. А знаешь, я разговаривала с женщиной, которая на этом Назинском острове была. А у нее есть дочка. Вот телефон этой дочки...». И ты понимаешь, что нашел ниточку, ранее неизвестную. Про ту женщину никто не вспомнил. Никто не написал. У нее есть дочка, у которой есть какие-то воспоминания. Какие-то фотографии. И, как минимум, ты в этом фильме можешь оживить еще одну человеческую судьбу. Мне кажется, это очень важно. Но, на самом деле, такая судьба — не одна. Потому что есть еще судьбы, есть потенциальные герои. Есть, например, заметки Вильгельма Генриховича Фаста, который этой историей занимался три десятка лет назад. И эти заметки стоит почитать, посмотреть. Что-то мы там уже нашли, что-то еще найдем. Поэтому эту историю можно рассказать совершенно иначе, чем она была рассказана до сих пор. Мы так и сделаем.

Денис Бевз: Я считаю, что в обществе произошла одна очень серьезная вещь. Появилось достаточно большое количество людей, которые не хотят прямолинейно и однозначно воспринимать историю. И нынешнее отношение к ветеранам и участникам Великой Отечественной войны тоже очень сильно изменилось. Еще несколько лет назад всех вполне устраивала такая схема — Курская битва, Сталинград, Москва... Все. Больше мне про это ничего не надо, больше я не хочу. А сейчас людей, которые захотели узнать, что, оказывается, была еще и Смоленская битва, и 166-я томская дивизия и так далее — таких людей становится все больше. И на самом деле это непрямолинейное, неоднозначное восприятие истории дает какой-то проблеск для будущего. То есть, есть люди, которым уже нельзя втюхать, что Иван Грозный — это вот Маковецкий. На это достаточно большое количество людей улыбнется и будет жить со своим пониманием истории. Оно у всех будет разным. И оно ни у кого не будет идеальным и 100%-й истиной. Но чем больше таких людей, тем больше шансов в будущем [жить в более развитом гражданском обществе]...

Знаете, есть ошибка очень распространенная, что наше общество движется в правильном поступательном направлении. Вот каждый год выходят новые смартфоны — они все более навороченные. И наша общественная жизнь, мол, тоже более навороченная с каждым годом. Ничего подобного! Мы деградировали в общественном отношении, на самом деле. Но то, что развитие обязательно будет происходить, мне кажется, во многом зависит от того, что есть люди, которые трезво глядят на вещи. И их не заставишь шагать строем в нужном направлении.

Уже понятно, кто будет героями этого фильма? Виктор Мучник уже обозначил, что люди в сетях откликаются на новости о фильме. Кто из героев еще запланирован?

Денис Бевз: У нас есть контакт с сыном того самого инструктора окружкома. Который, дай бог ему здоровья и долгих лет жизни, хранит архив своего отца. Он очень много времени и сил посвятил сбору информации о нем. Это человек, который глубоко в теме находится... Буквально вчера написал историк Сергей Красильников, который тоже хотел бы участвовать. Это один из авторитетнейших исследователей данной темы. Есть работники Александровского музея, которые, в принципе, тоже готовы...

Но хотелось бы обратиться к людям — если что-то у кого-то в семье связано с Назинской историей, с этим островом — пожалуйста, свяжитесь с нами. Потому что именно эта семейная память — она сейчас дороже всего. Особенно в этой теме.

Виктор Мучник: Присоединяюсь к этой большой просьбе. Действительно, очень важно, чтобы в этом кино были разные, частные семейные истории. Потому что, на самом деле, все наши истории — это истории про обычных людей. И про отдельные человеческие судьбы. Они важней всего. Важно помнить про отдельного человека. Поэтому если кто-то из ваших родных вдруг был на этом острове, или просто жил на Оби и что-то рассказывал про этот остров — пишите и звоните нам...

Эта же история про «смерть-остров» — с детства со мной. Ее нам рассказывала наша няня Надежда Ивановна, которая жила с нами очень долгое время. Родители работали, и она за нами, за тремя детьми, присматривала. Няня жила на Оби, там неподалеку. И рассказывала про этот остров, на который людей свезли, как она считала — раскулаченных. Она 1914 года рождения, и на тот момент была уже взрослым человеком, хорошо запомнила, как они там выли, умирали от голода. Как мужики пытались им помочь, на лодках какие-то продукты завезти, а по ним, по этим мужикам, стреляли.

Я эту историю знаю с детства, как и историю про чемоданчик, который у двери моих дедов стоял — они ареста ждали. Эти истории формировали мое представление о Советской власти. И такие истории у людей в наших краях, возможно, еще какие-то есть. Если они есть, нам очень важно будет их услышать. И их зафиксировать.

«В 1933-1934 годах мы жили в Криволуцкой пристани, в землянке. Осенью 1934 г. сидели в этом доме всей семьей. Вечером человек шесть попросились к нам ночевать. Отец сказал: «Пусть ночуют. Теперь со Смерть-острова никого нет, не убьют нас». К этому времени Остров был уже пустой. В газете неправильно написали; вывезли с Острова очень мало человек — 100-200. Остальные или погибли, или разбежались и тоже погибли. Среди оставшихся у нас ночевать они везли груз на лодках в Назино из с. Александрово, один дяденька говорит, что «я-то и есть со Смерть-острова». Стал рассказывать, что давали там в сутки 1 стакан муки, у кого была какая посуда, ну там, кружка, к примеру, насыпали в кружку, а у кого не было — в полу одежды. Отец спросил: «Как ты живой остался?». Он ответил: «Так и остался живой»...» (записано со слов Гути Рындиной, 1989 год)

Сбор на фильм стартовал совсем недавно — 22 ноября. Меньше чем за 10 дней люди пожертвовали на этот фильм больше 250 тысяч рублей... Отклик оказался неожиданно бурным. Как считаете, с чем он связан?

Виктор Мучник: Еще раз хочется всех поблагодарить — это очень неожиданно по темпам. Ну а что касается отклика — сейчас то время, когда история опять вдруг стала важнейшей из наук. И не только в России. Это как в 19 веке было во время «нацбилдинга» — когда национальные государства строились. И когда история в Германии, во Франции, в Австро-Венгрии, в России, где угодно вдруг стала остро актуальной для большого количества людей, которые стали про нее спорить. Когда один немецкий историк сказал, что битву при Садове выиграл прусский школьный учитель истории, имея в виду, что благодаря истории возникло государство Германия. Он был прав. И нынешние споры про историю — они же не только в России, они же везде сейчас. В Штатах, где, казалось бы, отвоевали уже гражданскую войну когда как давно, вдруг начинают спорить, убирать статуи генералов южных. Тема с культурой отмены, которая сейчас по всему миру пошла — это же тоже историческая тема.

Может быть, нынешний стресс современности очень сильно людей задевает в разных смыслах, и они обращаются к истории, в том числе, и к семейной истории. Они хотят понять что-то про себя важное. А это все очень эмоционально задевает, когда ты в семейной истории копаешься. И соответственно мотивирует тебя снова и снова к этому обращаться.

Я считаю, что все эти обращения — болезненные. В них часто всем участникам процесса «прилетает». И всем неприятно. Но, в общем и целом, я склонен думать, что они полезные для человека. Приводят к личностному росту.

В ситуации пандемии строить далеко идущие планы — слишком смело. Но, тем не менее, какой фильм, возможно, скорее всего, продолжит цикл Антропология террора?

Виктор Мучник: Мне хотелось, чтобы мы сняли еще фильм про сопротивление террору. Он давно уже задуман был. Ведь все наши истории, которые мы сняли до того — это так или иначе истории о жертвах. Истории о маленьких людях, попавших в жернова, которые их перемололи. Но. Мы знаем про то, что было сопротивление. Были восстания — Чаинское восстание знаменитое, например. Были восстания в лагерях. То есть, были люди, которые сопротивлялись. И мне кажется очень важным снять еще фильм о том, что, какие бы ни были условия, как бы ни было страшно, как бы ни давила власть, находились люди, которые сопротивлялись. Воевали. Упирались.

И сохраняя память об этих людях, рассказывая про них, несмотря на то, что их частные судьбы были, конечно, плохими — мы делаем так, что они побеждают в этом противостоянии. Наши побеждают!

Денис Бевз: Дай бог этот фильм снять (улыбается). Мы шкуру не то что неубитого, а еще нерожденного медведя начинаем делить. «Остров» — это очень сложный фильм. Начиная с того, что этого острова нет, он под водой находится. Там даже визуального символа нету. И с визуальной точки зрения эта история еще никем не была рассказана. Там все смыло, все ушло под воду, и крест не на том острове стоит...

Виктор Мучник: Но мы эту историю расскажем. Даже несмотря на то, что в реальности этого острова сейчас увидеть нельзя. Как нельзя было увидеть тот самый яр колпашевский, про который мы рассказывали, его же тоже Обь смыла. И то, что его смыло — тоже символ этой истории.

Денис Бевз: ...У каждого фильма своя судьба — хочешь ты этого или нет. Вот Виктор Моисеевич говорил про сопротивление — почему мы этот фильм пока не можем снять? Потому что одно из мест съемки — Кенгир. Он находится в Казахстане, который из-за пандемии уже два года закрыт. Уже все было на рельсы поставлено, но началась пандемия — и фильма нет. А с «Островом» возник краудфандинг, который дает нам всем толчок, и появляются люди, которые делятся своими историями, своими предложениями. Возможно, этот фильм хочет появиться.

Виктор Мучник: И мы ему поможем.

Поддержать новый фильм ТВ2 «Остров» можно здесь.

Поддержи ТВ2!