Августовский путч 1991: «Это была смена нежити на жизнь»

19 августа 1991 года в Советском Союзе случился путч. Был понедельник. По радио объявили, что с четырех утра по Москве в стране вводится чрезвычайное положение. Сроком на шесть месяцев. Указ зачитывался от имени ГКЧП — государственного комитета по чрезвычайному положению. Путчисты заявляли, что Михаил Горбачев, первый советский президент, по состоянию здоровья исполнять свои обязанности больше не может. И его полномочия переходят к ним — «в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса». Под кризисом имелась в виду грядущая раздача суверенитета союзным республикам. По центральному ТВ крутили бесконечное «Лебединое озеро». Узнать, что на самом деле происходит в столице и стране можно было лишь из негосударственных СМИ.

Москва, танки, август 1991
Москва, танки, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

В Москве в те дни работали корреспонденты ТВ2 — с тех августовских эфиров, по сути, и началась история томской независимой телекомпании. Фиксировал хронику происходящего и фотокор «Независимой» газеты Дмитрий Борко. Позже, отснятые тогда пленки станут частью фотокниги «1991,1993». Мы поговорили с Дмитрием Борко о том, чем отличаются сегодняшние протесты в Хабаровске и Беларуси от тех, что привели 30 лет назад к краху СССР. И о том, как изменились фотосимволы разных эпох.

Дмитрий Борко, 2017 год
Дмитрий Борко, 2017 год
Фото: из аккаунта Дмитрия в соцсети Facebook

«До сих пор мне кажется, что Советский Союз обрушил именно я. Когда весной 85-го оставил наконец, тщетные попытки построить стандартную судьбу советского инженера и ушел в вольные фотографы. Сразу вслед за этим умер последний из дряхлых советских генсеков — Черненко, и главой страны стал Горбачев... Я не могу сказать, плохо мы жили до того или хорошо. Потому что иной жизни мы просто не знали. Все было привычным и казалось вечным и неизменным. И именно это чувство абсолютной замороженности больше всего приводило в депрессию. Где-то там, вдали, несся вскачь технический прогресс, пели «Битлз» и «Пинк Флойд», вскипали революции и устраивали путчи генералы — у нас было мороженое по вечной цене 19 копеек и ежегодно обновляемая мерзкая зеленая краска на стенах казенных подъездов…» (фрагмент из книги Дмитрия Борко «1991, 1993»)

Книга "1991, 1993"
Книга "1991, 1993"

Почти 30 лет прошло с момента августовского путча 1991-го — как вы ощущали те события тогда, как ощущаете сейчас?


Лично мной и многими моими знакомыми те события ощущаются одинаково. В принципе ничего не изменилось. Чувства тогдашние — они и сейчас есть. И это такая, по-моему, ложная штука, когда чувства меняются. Когда может наступить разочарование или какое-то дополнительное знание. И я не вижу никакой разницы: то, что было сделано — сделано. И я считаю, что сделано не зря. Может, можно было по-другому, лучше, эффективней и умнее. Но это уже другой вопрос. Мы были такими, какими были.

Разворот книги "1991, 1993"
Разворот книги "1991, 1993"

И все же, вот происходила смена исторической эпохи, слом — что ощущали?


Для меня это была смена нежити на жизнь. Ну то есть, какой-то искусственной жизни, искусственно созданной кем-то извне, очень регламентированной и очень ограниченной в возможностях, и очень придуманной какой-то, бессмысленной часто — на живую жизнь. На какие-то реальные поступки, действия, возможности. Возможности выбора — делать так, а не иначе. Выбор — это очень важная вещь. Даже если ты его делаешь неверно. Возможность выбора — это важнейшая штука для самоощущения, мне кажется. Для самосознания. Смена — на неизвестность, вопреки известности, какой-то запрограммированности и заданности на всю жизнь. Потому что неизвестность страшит, действительно было страшно иногда, но это интереснее, потому что ты тогда можешь сам для себя задавать какой-то путь. Какой-то вектор движения выбирать. Ты можешь сформировать свое будущее. В отличие от ситуации, когда его за тебя уже сложили. А вот это дыхание жизни какое-то, оно очень сильно чувствовалось. Неизвестной, непонятной, новой, опасной часто, иногда неопределенной. Но вот чувство воздуха было — чувство ветра. В безвоздушном пространстве.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

Ветра перемен…


Вот то, что называется «ветром перемен», это было реальное ощущение. Как будто в закрытом помещении, в безветренном, с искусственным воздухом, вдруг повеял ветер. И да — иногда может холодно от него, иногда может дождь принести, иногда свежий воздух — с моря или из леса, но это живой ветер.


А вот это ощущение, что назревает нечто, которое потом в путч 91 года вылилось — оно когда возникло? С приходом Горбачева, позже?


Для меня в 1988-89-м. Я долго не верил, хотя пахло уже какими-то переменами, и Горбачев сразу стал какую-то другую ситуацию складывать. Но она очень медленно сначала менялась. Потому что этот колосс жизни незыблемой, он очень медленно поворачивался.

«К осени Горбачев вроде бы пришел к соглашению с республиками о подписании нового Союзного договора — почти федерации. Жрать было нечего, все говорили, что срочно необходим свободный рынок и прочие реформы. «Ястребы» во власти давили на президента с другой стороны, но это воспринималось как-то не всерьез. Но однажды, когда Горбачев уехал отдыхать в Крым, я услышал по радио «Лебединое озеро». Все знали, что передачи заменяют бесконечной классической музыкой, когда происходит из ряда вон выходящее. Потом читали указ ГКЧП. Потом произошло то, о чем я попытался рассказать здесь фотографиями...» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

Сейчас, когда смотрите на фотографии августа 1991, что чувствуете?


Гордость. За себя и других.


Только гордость, или, может, еще сожаление?


Сожаление возможно только по поводу того, что чего-то не доделал, что мог бы. Не сделал верный выбор в какой-то конкретной ситуации. Но привычки к этому не было, навыка. Как я сказал, мы не были приучены к выбору. Надо понимать, что мы были такими. Но слава богу, что что-то умели и понимали, на что-то решились. Чего-то не побоялись.

«...Город выглядит обыденно, но на Манежной нахожу множество людей, которые все прибывают. Кучками окружают владельцев транзисторных приемников. Слушают «Свободу» и «Эхо Москвы», которые почему-то еще работают. Сообщают о призыве Ельцина не признавать ГКЧП… В метро говорят о входящих в город войсках. По слухам танки видели на Ленинградке, Можайке, Рязанке… Мечусь по городу. Почему-то кажется важным увижеть и пересчитать всю бронетехнику. Белый дом окружен танками, людей мало. Узнаю, что пропустил выступление Ельцина с танка. Снова бегу назад, к центру...» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Кадр из книги "1991, 1993"
Кадр из книги "1991, 1993"
Фото: Дмитрий Борко

Танки в городе, войска в городе — страх был?


В какой-то момент да, возник. Вот той ночью, когда ожидался штурм, когда все очень нагнеталось и разразилось, собственно, этим столкновением на Садовом кольце и гибелью троих ребят, страх возник. Такой, я бы сказал, ужас за то, что сейчас может произойти. Даже не столько за свою жизнь страх, сколько ужас перед той катастрофой, которая может разразиться, если сейчас начнется тотальный расстрел людей — это какой-то кошмар…

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

...Лично у меня осталось смешное воспоминание — я очень боялся за то, что я не смогу ничего снять, если это пойдет. Потому что дикая темень была, очень плохо была освещена Москва, и даже эта площадь, где были все-таки какие-то фонари, прожекторы — было очень темно. Плохая аппаратура, нечувствительная пленка, я понимал, что если начнется побоище, надо будет подходить близко и снимать со вспышкой. А это такой риск для жизни сразу же, что я ничего не успею снять. Я нашел коллегу своего, журналиста-приятеля, которому сказал — вот будь со мной рядом, если меня подстрелят, забирай мою сумку, там пленки, отнесешь в редакцию. Недолго было такое ощущение — но в какой-то момент накатило очень сильно.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

...И на фотографиях я вижу: когда началась стрельба, люди стоят — у меня есть снимки — в цепях, перекрывая Калининский проспект, подступы к нему, у них глаза навыкате — такой ужас в глазах. Они ждут, что сейчас на них поедут танки, а они не могут уйти, они не могут позволить себе разойтись из сцепки. Это был эпический момент.


А не могут разойтись почему?


Не могут себе позволить. Встал — надо стоять.

«Народ бросился куда-то в темноту, оттуда — лязг гусениц. Началось? Зачем-то разбирают баррикаду, пропуская к зданию танки. Оказывается, прослушал объявление штаба: несколько танков майора Евдокимова переходит на сторону Ельцина. Всеобщее ликование… Чуть позже сообщают, что к обороне присоединяется рота тульских десантников, и это немного успокаивает; вряд ли ГКЧП отважится устроить в центре Москвы настоящую войну...» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

Силовики в 91-м проявляли жестокость?


Нет, пожалуй. Потому что, собственно говоря, столкновений-то не было. Они были, скорее, растеряны очень сильно. Когда с ними разговаривали — очень много снимков есть — когда люди залезают на танки, беседуют, кормят солдат, агитируют офицеров. И у них такая растерянность часто на лицах — потерянность и отчаяние. Потому что что-то надо будет делать — вот отдадут приказ, как на него реагировать? Мы так и не узнали, как они будут реагировать — просто не представилось возможности. Бросят они оружие, уйдут они из этого танка? Или откроют огонь? Мы этого не узнали. Но этот вопрос — он у некоторых военных был виден на лице. А жестокость, кстати говоря, больше ощущалась в 93-м году. Когда атаковали Белый дом, там был некоторый момент остервенения. Но это уже совсем другая ситуация. Другие мотивы.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

«...Постепенно узнаю, что погибли трое молодых ребят. Передовые посты добровольцев, приняв едущую по Садовому кольцу колонну боевых машин за штурмовой авангард, вступили с ними в схватку. Перегородив проезд троллейбусами, они пытались остановить машины, набрасывая брезент на смотровые щели. Мечущиеся в тоннеле БТР раздавили двоих, третьего застрелил высунувшийся из люка офицер… Так и не понял, откуда ночью взялись цветы. Еще горел троллейбус, под мостом прятались военные, лужу крови на асфальте уже засыпали букетиками каких-то мелких невзрачных цветов. К утру цветами было покрыто все вокруг...» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Августовский путч 1991: «Это была смена нежити на жизнь»
Августовский путч 1991: «Это была смена нежити на жизнь»
Августовский путч 1991: «Это была смена нежити на жизнь»

А в 91 была ли самоорганизация у тех, кто вышел защищать демократию, свои убеждения?


Конечно! Опять же, она была непривычна раньше. И это поражало. Что люди начали сначала стихийно в первый же день организовывать какие-то группы, отряды у Белого дома, записываться, составлять списки, договариваться, кто какие позиции будет занимать. С доставкой еды была масса всяких интересных историй. Собирались, закупались, какие-то кооператоры, которые уже тогда были, собирались группами, подвозили еду. Кооператоры — заведения питания, получастные — кооперативные. Пекарни — у меня есть даже на снимках, как пекари кооперативные привозят машинами хлеб. В этом смысле это было похоже на киевские события 2014 года, которые я наблюдал. Много инициативы было какой-то личной от людей. И приходилось как-то договариваться, что-то решать и так далее. Не знаю, насколько сильно мы это умели делать, но меня это поразило тогда.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

Почему про самоорганизацию спрашиваю, потому что сейчас приходится слышать, что если люди самоорганизуются — вот цветные революции взять, то «это все срежиссировано», «из-за рубежа кукловоды» и так далее…


Ну на этом же строится вся идеология сегодняшней власти! На дискредитации любых понятий о свободе, о выборе, о человеческих правах, о человеческих возможностях. Что человек — шестерка, пешка, муравей. Что он — управляемое стадо и так далее. Понятно, что с разных сторон в разных ситуациях все объясняется конспирологией именно с этой целью — чтобы низвести человека до уровня стадного животного.

«22 августа. Никак не могу поверить, что все кончилось так быстро. Постепенно расслабляюсь и замечаю вокруг своих коллег. Хотя они и раньше постоянно были где-то рядом… Лаура Ильина снимает уходящих милиционеров из парламентской охраны. Из людей в форме среди защитников парламента я видел в эти дни лишь их да танкистов майора Евдокимова. Сам Евдокимов уже стал общим любимцем и теперь раздает интервью журналистам...» ​(фрагмент из книги «1991, 1993»)

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

А что пошло не так в 91-м или после 91-го, что потом случился 1993, а потом 1996, 2000 и теперь вот обнуление в 2020-м?


Главное, мне кажется — мы в какой-то момент поддались искушению этой позиции — что власть, какой-то наш представитель, человек, которому мы доверяем, он все сделает за нас. Все решит. Делегирование власти, все больших и больших прав и полномочий. В том числе и моральных — морального какого-то и политического выбора. Это наша болезнь — создание кумиров, вера в царя, все вот эти вещи. Это сработало. И почему-то многие общественные деятели, политики, такого перестроечного, демократического толка, были уверены, что они вот все сейчас поддержат Ельцина, и им можно будет если не управлять, то он — свой и мы его проконтролируем. И он ничего не сделает против нас и против наших принципов. А с другой стороны — вот есть политики, это их дело — создавать страну, правила, принципы новые существования, принимать решения. Между тем, власть — она всегда склонна к отстаиванию своих каких-то интересов…

Москва, октябрь 1993
Москва, октябрь 1993

...К узурпации власти?


Да! Просто к самовоспроизводству. И ей нельзя верить, ее надо контролировать всегда. И нельзя выбирать, исходя из чистого прагматизма. И исходя из тех позиций, которые сейчас всячески продвигаются: «Если не Путин, то кот?», «А где найдешь лучше?». Лучше всегда найдешь! Есть люди, их надо оценивать по конкретным делам, словам, позициям, обещаниям и действиям — главное. И если эти действия не нравятся, значит не надо им доверять. За них не надо голосовать. То есть, какие внутренние принципы личные — вот мне этот человек нравится, а этот не нравится, этому верю, этому — не верю, они важны и нужны очень, мне кажется. Даже если ты проигрываешь сегодня — ну да, ты выдвинул своего кандидата и проиграл. Но завтра ты выиграешь. А если ты говоришь — хорошо, ладно — соглашаешься с компромиссом каким-то, ну вот и приехали…

«В конце сентября Ельцин знаменитым указом №1400 распустил парламент. Депутаты не признали ельцинский указ. В тот же вечер у его стен, совсем как в августе 91-го, стали собираться люди. Мне кажется, они решили механически повторить опыт августа, зная, какие именно действия приводят к успеху. История не повторилась. И если после августа проигравшая сторона оправилась достаточно быстро, то в октябре проиграли все, а не только те, кто встали на сторону парламента. Последствия тех событий я вижу и в сегодняшнем дне» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Москва, октябрь 1993
Москва, октябрь 1993
Фото: Дмитрий Борко

А как считаете, путч 91 года — это история московская была, или тогда вся страна готова была выйти на улицу защищать демократию? Это вопрос про связь Москвы и регионов…


Сложно сказать. Я знаю, что в регионах была движуха. Конечно, не такая как в Москве. И регионы смотрели, прислушивались и ждали, что скажет Москва. Но с другой стороны, я знаю, в каких-то небольших городах, шла организация людей, которые что-то тоже делали. Но активности, конечно, было больше в столице. И решила ситуацию Москва. Но сказать, что страна разделилась на две части — одной было по фигу или она ничего не хотела, а Москва заварила кашу и совершила кремлевский переворот, тоже не могу. Вся страна хотела чего-то, чтобы было другое. Тем более в той ситуации, когда уже была полная задница с экономикой и жить было невозможно. Я тогда очень много по провинциям ездил, я это знаю. Как, каким образом, в какой форме — другой вопрос.

Почему спрашиваю — до определенного момента выходила на протесты только столица — 2011 год, 2012, прошлогодние московские протесты. А тут вдруг — раз — и возник Хабаровск. О чем это говорит?


Ну до Хабаровска был Шиес, Екатеринбург, Нижний Новгород, который всегда бузил понемножку. Говорит о том, что что-то происходит, назревает. Всегда сначала ничего нет, потом есть что-то, а потом много.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

Следите за Хабаровском, за Беларусью — в чем схожесть и в чем разница протестов нынешних и тех, которые привели 30 лет назад к краху СССР?


Я бы хотел отослать к вопросу про фотосимволы, который вы мне задали накануне в мессенджере — какую роль они играют в осмыслении и изменении эпохи. Как ни странно, эти вопросы пересекаются.


Получается интересная штука. Всегда были какие-то фотографии — образы эпохи. Какие-то снимки, которые были символическими. Я подумал, как их можно типологизировать. Раньше всегда можно было найти портрет эпохи — лицо эпохи. Особенно если говорить о каком-то протестном движении — за перемены. Известные фотографии Ганди, которые олицетворяли определенные идеи. Портреты Че Гевары, которые до сих пор на майках. Если говорить о Советском союзе, России перестроечного времени — безусловно, это портрет Сахарова. Вот он на трибуне — старый, согнутый человек, с поднятой рукой, который что-то говорит, его там захлопывают и так далее. Его лицо символизировало во многом перестройку. И стремление к переменам. Всегда были какие-то значимые люди, которые символизировали какое-то время и какую-то движуху.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

С другой стороны, сейчас всплывают постоянно как символ в связи с Минском, и мои в том числе — их там два или три знаменитых — кадры заполненной Манежной площади 90-го года, гигантской демонстрации. Сейчас их сравнивают с масштабом, с размахом минских протестов. Это — снимок масс. Не человека. Это символ движения людей, движения масс. И были еще фотографии — символы символов. Ну скажем, в мои среднесоветские годы — люди начали снимать всякие дурацкие памятники Ленину и издевались над ними. А в 91 году — это, конечно, снесенные памятники. Разрушенные Дзержинский, Ленин и так далее.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

Что из этого мы видим сейчас? Кадры массовых движений, демонстраций. Не случайно сейчас Минск сравнивают с 90 годом по охвату и массовости — вот эти площади. Я не вижу какого-то определенного лица эпохи. Это очень интересно. Нет человека, который символизирует движение. И это очень соответствует последним годам, последним десятилетиям того, что происходит в мире. Безлидерные общественные движения. Это американские оккупаи, арабская весна, теперь это Минск. Нет лица, нет откровенного лидера, нет Ельцина на танке. А люди что-то делают. В Украине было тоже самое — там же не было человека, который повел бы за собой нацию. За какую-то идею. Нет. Вот эта безлидерность, отсутствие какого-то персонажа героизируемого, воспеваемого, суперавторитетного и так далее, мне кажется, это сильное довольно отличие. Потому что в 90 году все-таки шли за Сахаровым или за Ельциным. Сейчас — нет. И по-моему, это как раз и отличает политическую ситуацию и это отражается в символическом визуальном ряде.

Москва, август 1991
Москва, август 1991

«Памятник Дзержинскому свергали долго. Сперва, закинув петлю на шею, пытались сдернуть вручную. Сообразив, что это небезопасно, стали пробовать разную технику. В конце концов московская мэрия прислала кран. К ночи, когда Феликса удается наконец снять с пьедестала, я с облегчением собираюсь домой, но замечаю в толпе Ростроповича. Он умудряется одновременно пожимать тянущиеся к нему руки и разливать шампанское в пластиковые стаканчики. Но они кончаются, и мне суют бутылку — давай из горла! У моей вспышки сели батарейки, пленки осталось пара кадров, и я долго выжидал момент, чтобы нажать только один раз — наверняка...» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

А цель фотографа, когда он имеет дело с социально-политической реальностью — какова?


Я для себя так бы ответил — что с одной стороны, конечно, запечатлевать эпоху, просто запечатлевать события. Как хроникер. Но фотография имеет несколько больше возможностей для более образного, чем простая хроника и простой рассказ, запечатления этой самой эпохи. И тут мы опять возвращаемся к идее фотосимвола. Картинка — это стоп-кадр. И очень большой соблазн и интерес сделать из этого такую квинтэссенцию ситуации. Создать образ того, что происходит — в одном кадре. В этом есть риск некоторый. Потому что каждый видит образ по-своему. И ты можешь просто начать искажать реальность, следуя за своими убеждениями. Я не знаю, насколько можно себе позволить интерпретировать реальность. Это другой, сложный вопрос. Но главным образом, цель фотографа — рассказывать то, что было.

Москва, август 1991
Москва, август 1991
Фото: Дмитрий Борко

По сути, каждый кадр — это некое вырывание из контекста. Ограниченный фрагмент реальности. А какую ответственность за его правдивость несут фотографы? И несут ли?


Есть несколько историй знаменитых. Когда — взять снимок «Казнь в Сайгоне» — образ немножко менял смысл и содержание реально происходящего события и становился каким-то символом, который движет к чему-то людей, уже абстрагируясь от реально происходящих событий. Образ оказался сильнее, чем правда. Такое бывает. Какую ответственность несет фотограф — ну личную, наверное. Есть принципы четкие для работы СМИ. Они незыблемы, выработаны давно. Именно они диктуют, что фотография не может быть изменена, очень жесткие рамки по изменению фотографий — чуть-чуть по длине и ширине откорректировать. Нельзя монтировать. Нельзя изменять цвет. Потому что это начинает работать на эмоциональном уровне и начинает уже оказывать дополнительное влияние на зрителя. Фотография должна быть чистой. И опять же авторитет издания зависит от того, насколько оно манипулирует правдой. Если издание врет и искажает реальность, оно имеет репутацию врущего и искажающего реальность. Собственно, так и регулируется ответственность, на мой взгляд.

Москва, октябрь 1993
Москва, октябрь 1993
Фото: Дмитрий Борко

«С пандуса удается осмотреться. Все пространство вокруг Белого дома заполнено людьми… Стреляют танки. Если снаряд попадает в окно, доносятся всплески веселых криков. Отсюда похоже на звуки стадиона, когда забивают гол. Иногда толпа шарахается в сторону. Бегут сломя голову, и я не могу понять издалека: спасаются они от реальных пуль или поддаются вспыхивающей коллективной панике… Дни вокруг Белого дома взорвали чувство уверенности и покоя. А еще я прочел когда-то о знаменитой римской армии, которой было запрещено на родине входить в столицу. Московские события помогли понять смысл этого закона: танки в городе рано или поздно доводят до беды и оставляют слишком глубокий след в людской памяти» (фрагмент из книги «1991, 1993»)

Дмитрий Борко (справа) и человек на танке, Москва, август 1991
Дмитрий Борко (справа) и человек на танке, Москва, август 1991
Фото: Лаура Ильина

ПОДДЕРЖИ ТВ2! Мы пишем о том, что важно.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?