Два Ивана. История одного социального проекта ТВ2. Апрель 2008 — апрель 2014

В мае 2021 года ТВ2 исполняется 30 лет. Тридцать лет. Тридцать историй из жизни ТВ2, Томска, страны, времени, в котором нам выпало жить и работать.  Это истории про реальность, которая менялась на глазах. Это истории про профессию, которой мы жили и продолжаем жить.

В 2008 году на телеканале ТВ2 мы придумали проект «Хочу в семью». У меня тогда близкие друзья усыновили ребенка. Я почти ничего не знала до этого об усыновлении. У меня, как у многих, были тогда стереотипные представления об этом, я верила многим мифам, которые всегда сопутствовали этой теме. О них скажу позже. На примере своих друзей я поняла, что усыновление — это не последний шанс для бездетных, не гражданский подвиг, не жалость и желание обогреть сиротку, это просто еще один способ любить и быть любимыми и еще один способ пополнить свою семью. Так начался наш социальный проект.


Мы показывали детей из детских домов и домов ребенка, рассказывая их истории. Мы не убеждали всех наших зрителей взять кого-то в семью, скорее, наши сюжеты были для тех, кто уже думал на эту тему и, может быть, не решался сделать последний шаг. За время проекта десятки детей нашли свои семьи. Со многими я до сих пор общаюсь и знаю, как живут эти дети, вижу, как они изменились. Я безмерно счастлива за них. Из множества историй, рассказанных мною за девять лет проекта, хочу поделиться с вами двумя. Обе они о мальчиках по имени Иван. 

Ваня из группы для детей-инвалидов

Два Ивана. История одного социального проекта ТВ2. Апрель 2008 — апрель 2014

Он родился в благополучной семье. Первый ребенок у молодых родителей. Но из роддома мама с папой его не забрали. Они отказались от него сразу после рождения. Ванька сначала жил в больнице, а потом его перевели в дом ребенка. Дело в том, что Ванька родился с недоразвитыми конечностями. По сути, у него не было двух ног и одной руки. Это врожденное заболевание. Называется: гемимелия конечностей. Оказывается, у новорожденных довольно часто такое случается. В основном, говорят врачи, из-за негативных факторов внешней среды. 


Красивый, белокурый, большеглазый мальчик Ванька почти два года рос в доме ребенка и сильно отличался от других детей. У него был не просто «сохранный» интеллект, мальчик развивался даже лучше, чем домашние дети в его возрасте. Как будто умом он старался компенсировать свои физические недостатки. Ванька рано начал говорить, а в полтора года разбирался в игрушках, с которыми не все трехлетки справлялись.


Когда впервые я увидела Ваню в доме ребенка, его пристальный взгляд через решетку манежа, заинтересованный, пытливый, то сначала даже не поняла, что он делает в этой группе. Долго смотрела на него в недоумении и потом спросила осторожно у воспитателя: «А этот-то мальчик почему здесь?». Просто он сидел боком, и не было видно, что он без руки и ног. «Так он же у нас вон какой!» – сказала воспитательница, вытаскивая его из манежа, и добавила, вздохнув: «Несправедливо как-то все это…». Тогда Ваньке едва исполнился год. Он очень хотел ходить, пытался вставать в манеже, но все время падал. Одна нога у него была до ступни, а вторая всего лишь до колена. Он не мог подняться. Если он играл, то игрушки брал в рот и полз одной рукой, отталкиваясь от пола. Воспитательница говорила: «Он никак не может понять, почему другие дети ходят, а у него не получается...».

Два Ивана. История одного социального проекта ТВ2. Апрель 2008 — апрель 2014

Дом ребенка отправил Ваню на операцию по квоте. Полтора месяца он провел в больнице. Мужественно переносил боль и одиночество. Одну ножку, та, что длиннее, ему выправили, на вторую сделали протез. И Ванька стал понемножку, неуклюже, но ходить. Его перевели в обычную группу.


Я сделала репортаж о Ване, и он вышел в эфир ТВ2. Потом мы проводили благотворительный марафон и собрали Ване деньги на новые протезы. Он рос быстро, протезы нужно было менять, а если ждать очереди, чтобы их дали бесплатно, то получалось, что пока Ванька дождется новых протезов, он и из них уже вырастет, поэтому и нужны были деньги. Их собрали довольно быстро, и новый протез заказали.

Но больше всего Ваньке, конечно, была нужна семья. Такому маленькому мальчику в одиночку было не справиться со всем, что на него свалилось. И хотя воспитатели говорили, что он очень независимый и мужественный и сам старается ходить, падает, встает и снова идет – было очевидно, что у него должны быть и мама, и папа. Несколько раз российские усыновители приходили посмотреть на Ваню. Но каждый раз отказывались от него.

После нескольких таких отказов фотография Вани появилась в интернете, в Федеральной базе детей-сирот. Тогда-то его и увидели Мелани и Джей Бредерик. Они проехали через полмира, чтобы познакомиться с Ваней и, если получится, забрать его домой. Это был 2009 год. Тогда еще американцы могли усыновлять российских детей-сирот. И Ваньку усыновили. Ему было в тот момент два с половиной года. Мы провожали его в аэропорту. И были за него счастливы. 

С тех пор Ванька живет в семье, у него две старшие сестры и брат. Его обожают бабушка и дедушка. Долгое время мы поддерживали связь с его семьей. Они присылали фотографии. А спустя пять лет сотрудник агентства, через которое Ваньку усыновляли, был в Америке, зашел к ним в гости и снял видео. Ване уже исполнилось 8 лет на тот момент. И это видео шокировало и нас, и воспитателей дома ребенка. Ванька не просто ходил и бегал, он играл в бейсбол и даже завоевывал медали.


Ему сделали новые, современные, супертехнологичные протезы. Он уже тогда ходил в обычную школу. Его мама в письмах писала, что он очень способный, делает успехи в математике, немного шалит, любит видеоигры и завел себе подружку. В общем, все как у всех в его возрасте. Мама Мелани рассказала, что, когда Ваня вырастет, у него будут роботизированные протезы. Говорят, человек ходит на них так, что даже непонятно, что у него протезы. 

Получая письма и фотографии о жизни Вани, я все время думала, а что если бы они опоздали? Что если бы не успели его забрать из дома ребенка? Что если бы они увидели его в тот момент, когда уже принимался закон, запрещающий американцам усыновлять российских сирот? Что было бы тогда с Ванькой? И когда я думала об этом, мне становилось страшно. Потому что я знала, что происходит с такими, как Ванька, если они остаются в государственной системе. Я видела этих детей. В их глазах была такая же надежда, как была у Ваньки, когда он смотрел на приходящих в дом ребенка взрослых людей. И невозможно, просто невыносимо было думать о том, что эта их надежда напрасна… Тот, кто не видел этих глаз, никогда этого не поймет.

«Домашний мальчик» Ваня

«Он у нас совсем как домашний», — сказали воспитатели, когда мы приехали снимать очередной сюжет для проекта «Хочу в семью». Это был 2014 год. Мальчика тоже звали Ваня. Ему было почти четыре года, но из дома ребенка в детский дом его переводить не торопились. Слишком ранимым он был, слишком привязался к воспитателям, слишком тяжело было бы для него снова менять обстановку, поэтому и тянули время. Так иногда делают. 


Ваня отличался от других детей. Он стоял в уголочке, когда остальные пытались подойти к новым людям, поговорить, понравиться. Чужих Ваня побаивался. У него совсем не было депривации, которая, к сожалению, есть у многих воспитанников казенных учреждений. Депривация – это отсутствие чувства привязанности. Если с младенчества у ребенка не было взрослого – единственного ответственного за него, то и чувство привязанности у него не формируется. Ему просто неоткуда взяться, поэтому так часто они готовы называть мамой каждую женщину.


Так вот, у Вани депривации не было. Он рос в семье. Неблагополучной, но семье. Его забрали оттуда из-за жестокого обращения, еще поэтому ребенок был таким чувствительным и ранимым. Я помню, как он плакал и прижимался к воспитателю, когда мы приехали. С таким я впервые сталкивалась в доме ребенка. Другие дети часто буквально висли на нас, хотели внимания. 

После того как мы показали Ваню в нашем проекте, появились люди, которые заинтересовались им. И даже были готовы его забрать, но не сразу. Им было нужно время, обсудить все, уладить дела, заняться оформлением документов. В общем, начать с нуля. Они не проходили школу приемных родителей, обязательную для всех, кто решил взять ребенка в семью. А это значит минимум три месяца только на нее, а на все остальное и того больше. Забрать Ваню они смогли бы месяцев через пять-шесть, и это в том случае, если в процессе бы не передумали. К сожалению, такие примеры тоже были.


И вот пока шли эти разговоры, появилась семейная пара из Новосибирска. Они случайно увидели наш сюжет в интернете и влюбились. Они уже искали ребенка, все документы у них были на руках. Не задумываясь, сели в машину и приехали в Томск в полной уверенности, что домой вернутся с сыном Ваней. Но для наших (томских) органов опеки они были чужаками и, хотя по закону имели право познакомиться с Ваней и получить шанс усыновить его, они смогли это сделать не без боя. За свои права им пришлось побороться. 


С одной стороны, органы опеки можно понять: им звонили другие потенциальные родители и им уже пообещали, что они смогут взять Ваню, когда соберут документы. Но с другой стороны, на кону судьба ребенка. И, как говорится, обещать не значит жениться. Никаких гарантий не было, что люди, позвонившие первыми, доведут процесс до конца, не передумают. Еще среди усыновителей есть такое понятие – если вам суждено усыновить, вы это сделаете, и ваш ребенок обязательно найдется, он где-то ждет вас. Тут же речь шла уже о конкретном Ване, который жил в государственном учреждении, без мамы и папы. И они были нужны ему уже сегодня, даже вчера. 


Новосибирская семья сдаваться не собиралась. Будущие Ванины родители сказали нам сразу, что чувствуют, что это их сын, что именно его они искали и будут бороться за него. Они стали всеми законными способами добиваться встречи с Ванькой и в итоге получили нужные бумаги. Когда встреча произошла, с первого раза, они говорят, поняли, что влюбились, и Ваня действительно их мальчик, и что без него из Томска они не уедут. Так и произошло. 

Ванька плакал, когда покидал дом ребенка. Ему было страшно. Вместе с ним плакали и воспитатели. Но у них это были слезы радости. Они говорили нам, что абсолютно счастливы за него, что это та семья, в которой они уверены на сто процентов. «У него всё будет хорошо теперь», — говорили они нам, вытирая слезы. 


Мы переписывались с родителями после того, как они приехали в Новосибирск. Я переживала за Ваню, спрашивала, как он доехал, ведь ему было так страшно покидать знакомое место, к которому он привык, и отправляться в неизвестность. Мама Вани – Лариса написала, что всю дорогу из Томска до дома Ваня проспал, а когда зашел в дом, первым делом спросил, где его кровать. У него там была своя комната, когда ему об этом сказали, как вспоминают Лариса и Дима, он сразу отправился в нее и все спрашивал: «А это тоже мое, и это, и это?». Уже вечером он смотрел мультфильмы и, кажется, успокоился. Через несколько месяцев Лариса и Дима прислали нам фотографии довольного Ваньки. И сказали, что он начал называть их мамой и папой.


Сейчас Ванька занимается спортом, делает успехи. Он очень изменился, и на этой фотографии вряд ли можно узнать того маленького испуганного мальчика с огромными грустными глазами, каким впервые мы увидели его в доме ребенка. Я не знаю, как могла бы сложиться его жизнь, не попадись Ларисе и Дмитрию наш сюжет в интернете. Но, глядя на это фото, не могу не радоваться. Наверное, это судьба. И я счастлива, что все повернулось, как надо. 


Два Ивана. История одного социального проекта ТВ2. Апрель 2008 — апрель 2014

От автора. Ребенок для родителей или родители для ребенка?

Когда я только начинала работать над проектом «Хочу в семью», я даже не знала о том, что возможна такая постановка вопроса, и о том, какая пропасть лежит между двумя разными ответами на этот вопрос. Очень быстро мне стало понятно, что помочь детям обрести семью значит сначала помочь взрослым понять, что такое усыновление. 


Многие мои представления о проблеме сиротства и государственной политике в отношении детей-сирот в России изменились. 
Мне стало очевидно, что слова и дела Государства в отношении детей-сирот сильно расходятся. Что в интересах ребенка система действует совсем не всегда. Решения нередко принимаются вопреки интересам ребенка.


У нас есть разные формы устройства ребенка в семью: опека, приемная семья, усыновление. Усыновление считается приоритетной формой, потому что, только когда ребенка усыновляют, он становится полноправным членом семьи. Он становится сыном или дочерью, и его роль в этой семье всем понятна. За другие формы устройства детей в семью — опеку или приемную семью, государство платит семье деньги. И ребенок продолжает оставаться в статусе сироты. И как вы думаете, какая форма устройства в семью самая распространенная и продвигается государством? Нет, не угадали. Это не усыновление. Хотя это лучшее именно для ребенка. 


С одной стороны, Государство говорит: усыновление – приоритетная форма устройства ребенка в семью. Но почему-то усыновлений, по сравнению с другими формами семейного устройства – опека и приемная семья, в разы меньше. Соотношение примерно 1 к 100. Приемные семьи получают от Государства материальную поддержку. По сути, государство нанимает людей на работу и просит вместо него позаботиться об этом ребенке. В органах опеки, и в детских домах, и даже в департаменте по вопросам семьи и детства администрации Томской области признавали и говорили о том, что в приемные семьи берут из-за денег, потому что есть семьи, особенно в районах области, где воспитывается семь-восемь детей из домов ребенка, из детских домов. Я не говорю, что материальная поддержка не нужна вообще, она нужна, но опираться только на материальные стимулы опасно...


По ходу работы над проектом «Хочу в семью» у меня возникали вопросы к нашей власти. Например, каких результатов они хотят добиться? Уменьшить количество детских домов? Уменьшить количество детей-сирот в России? Если важны не количественные, а качественные показатели, то почему бы не разобраться: когда ребенок перестает быть сиротой? Всегда ли является размещение ребенка под опеку и в приемную семью семейным устройством? Хотим ли мы раздать детей по семьям, обеспечив им денежное государственное содержание, или хотим, чтобы они в полной мере обрели родителей, установили детско-родительские отношения, утратили статус сироты? Делаем ли мы все возможное, чтобы помочь кровной семье? Увы, пока большинство этих вопросов остаются без должного  ответа…

Отсутствие четко заявленной государственной политики, противоречивость законодательства приводят к имитации решения вопросов семейного устройства, поверхностному подходу, который не учитывает интересов ни родителей, ни детей. Об этом усыновители говорят на каждом углу. Но слышат их плохо.

Подход к решению судьбы ребенка чаще административно-бюрократический, а не профессиональный. Принципы профессиональной деятельности, предполагающие сотрудничество и поддержку, подменяются администрированием и контролем. В России при Екатерине II бедные семьи брали на воспитание сирот за деньги, и уже в то время это называли «позорным промыслом». Меня пугает идея, что сегодня ребенок-сирота может быть средством для решения социальных проблем: трудоустройства безработного населения, повышения дохода семьи за счет заработной платы и пособий, улучшения жилищных условий. И то, что семья может получить поддержку государства только в том случае, если ребенок имеет статус сироты, и еще большую помощь, если семья работает мамой и папой по договору с государством — все это вызывает у меня противоречивые чувства. То есть получается, что «работать мамой», «быть семьей на время», не нести родительской ответственности за ребенка, не обязательно устанавливать с ребенком детско-родительские отношения – это нормально... А не приводит ли это к разрушению в общественном сознании представления о семье и семейном воспитании? Ведь речь идет о судьбе ребенка, а не о каком-то товаре.


Психологи говорят, если ребенок не занимает места в семейной системе, не формирует долгосрочных привязанностей, не ощущает себя в полной мере сыном или дочерью, он остается сиротой с сиротским сознанием, может быть еще более эмоционально и нравственно покалеченным. Поиск патронатных воспитателей или приемных родителей не сложен, так как ответственность у них минимальная, а компенсации весьма высокие, требования к их профессиональной компетентности часто низкие. 


Вот пример. Семья из Кривошеинского района взяла на воспитание двух сестер, за это она получала 22 тысячи рублей в месяц! Спустя время детей из семьи изъяли за жестокое обращение. Отец посадил приемную пятилетнюю дочь на раскаленную печь, чтобы продемонстрировать, что бывает с обувью, если ее поставить сушиться на печку. И это далеко не единственный пример жестокого обращения с приемными детьми.


Ребенок превращается в заложника отношений воспитателя, детского учреждения и органов опеки.  Приоритетная форма семейного устройства – усыновление, сегодня «как бы» забыта. Ей особо никто не занимается. Ведь привлечение людей к усыновлению требует больших усилий и работы с общественным мнением, а не только денежных выплат. 

На мой взгляд, есть несколько мифов, которые препятствуют соблюдению интересов ребенка. Миф первый – для ребенка не имеет значения, в какой форме устройства он размещен. Миф второй – ребенку в любой семье лучше, чем в детском учреждении, что, не будучи включенным в семейные отношения, в четко обозначенные семейные роли, ребенок все равно приобретает позитивный опыт семейной жизни. Миф третий – родительство может быть профессией. Я же думаю, что родительство по сути своей бескорыстно, и любой нормальный родитель это признает. И последний миф – тот, что усыновительский ресурс исчерпан. За время работы над проектом я убедилась совершенно в обратном – есть очень много людей, готовых усыновлять детей, и этих людей гораздо больше, чем, сегодня реальных усыновлений. После суда люди, которые усыновили детей, звонили мне, благодарили и говорили: «Наконец-то это закончилось! Мы сделали это! Мы вырвали его из системы. Он теперь наш. Наш сын!».

И еще, когда мы снимали этот проект, в России  росло количество детей, которые возвращались в детские дома, но об этом говорилось мало и вскользь, без объяснений, почему это происходит. Некоторые дети перемещались из семьи в семью неоднократно. И никто не говорил, что происходит с ребенком, когда его несколько раз возвращают? Сможет ли он вообще к кому-то привязаться, и как он будет выстраивать свои отношения с миром и обществом дальше? Я не уверена, что и сейчас ответы на эти вопросы найдены.

В нашем твдвашном архиве еще много всего замечательного и ценного. Как-никак три десятка лет работы. Терабайты уникального видео. Между тем, диски стареют. Надо переносить архив на другие носители. Это серьезные затраты для нас. Нужны деньги. Будем благодарны, если вы сможете ПОМОЧЬ СОХРАНИТЬ АРХИВ ТВ2!

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?