«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Братьям едва стукнуло — одному год, другому три, когда их отец решил сбежать от гражданской войны на восток. В 1920 году офицер и потомственный дворянин Михаил Успенский перебрался с семьей в Харбин. Там мать мальчишек умерла. Позже мачеха-немка уговаривала Успенских переехать в Германию. Но из-за того, что старший из братьев заболел, в Германию с приемной матерью уехал только младший. Воссоединиться семья так и не смогла.


Братья Георгий и Владимир Успенские не имели никакой связи и нашли друг друга лишь спустя много лет — в ГУЛАГе. Один туда попал как харбинец, другой — как немец. На сайте музея Следственная тюрьма НКВД выложены аудиовоспоминания Георгия Успенского о жизни по обе стороны колючей проволоки. ГУЛАГ для двоих в истории от первого лица — в новой серии проекта «ХХ век. Очевидцы».

Братья Володя и Юра (Георгий) Успенские с отцом. Харбин, 1920-е
Братья Володя и Юра (Георгий) Успенские с отцом. Харбин, 1920-е

Два брата

Когда мы приехали, в Харбине русских уже было много — строители КВЖД и обслуживающий персонал. Отец снял квартиру в частном доме. В районе под названием «Нахаловка». Мать, Александра — к сожалению и стыду моему, не помню отчества, ждала третьего ребенка и очень болела перед родами. У нее появилось сильное кровотечение, и во время родов она умерла, а за ней и младенец. Это было в 1923 году.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Мы остались втроем. Отец бился, как белка в колесе — работал ночным сторожем, да еще ухитрялся разгружать вагоны, благо железнодорожный тупик был рядом. Шел на все, чтобы обуть, одеть и прокормить нас. Другой раз сам не доедал, но нас накормит. Потом он нашел постоянную работу, и мы стали жить получше.

В 1926 году отец женился гражданским браком на приехавшей из Германии Эмилии Вейсмайер. Она очень полюбила нас с братом.

В конце 1920-х она предложила уехать всем в Германию. Говорила, что там перспектив больше для жизни.

У нее там остались дочь и муж. Чтобы уладить семейные дела, она хотела поехать вперед со мной и братом Володей, а отца вызвать позже. Были куплены билеты. Но к счастью или к несчастью, я заболел корью. Меня пришлось оставить. Она уехала с Владимиром. Таким образом, мы расстались.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Во время переписки отец с ней не поладил и просил прислать брата с попутчиками к нам в Харбин. Но Эмма Людвиговна отказалась отдать Владимира. В Германии назревал фашизм, появился Гитлер, с перепиской стало туго. После начала войны связь прекратилась, и брата мы потеряли.

В Харбин по делу

После училища я стал работать проводником, охранял пассажиров и их имущество от китайских бандитов, которые останавливали пассажирские поезда и грабили их.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Маньчжурию в начале 1930-х оккупировали японцы. Через несколько лет они стали вербовать русскую молодежь — даже и насильно — в Асановский отряд (по имени Макото Асано, полковника Квантунской армии — прим.ред). Гитлер готовился к войне с Советским Союзом, Япония была его союзником. Спастись от службы в армии могли только те, кто работал на государственной службе — оттуда брали только добровольно.

Отряд Асано
Отряд Асано

В 1937 году я женился на Ирочке, дочери железнодорожника. В 1938 году родился сын Валентин. Мы переехали на западную линию, на станцию Сарту Степная.

Постепенно обзавелись хозяйством молочным. Трава хорошая, кругом китайские деревни, привозили зерно для скотины. Жили безбедно.

Чтобы не попасть в асановский отряд, где готовили диверсионные группы против СССР, я пошел работать паспортистом при полицейском управлении. Должность безобидная, паспорта чуть ли не через каждые два года менялись. Жили в 150 км от Харбина — чтобы уехать кому-то в город за чем-то, нужна была виза. Вот это была моя обязанность — выписывать визы, продлевать их.

Когда в 1945 году наша доблестная советская армия освободила Маньчжурию от японцев — это случилось быстро, за неделю — я должен был ехать в Харбин. Меня встречает начальник станции — китаец, по-русски говорил прекрасно:

«Ты в газете читал? В КВЖД принимают на курсы — на начальников станции, помощников и путейцев. Иди помощником. Я заявку дам, тебя возьмут сюда — и ты при доме будешь, и мне хороший помощник».

Я согласился, мы с женой собрались и поехали в Харбин.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Курсы КВЖД

Остановились в Харбине у знакомых. На следующий день пришел в управление КВЖД с заявлением на курсы. Меня отправили к начальнику. Захожу, а там сидит военный. Говорит: «Вам придется немножко подождать. Мы наберем определенное количество курсантов и вас известим. Только на заявлении напишите адрес, где вы остановились». Я написал. Это было в одиннадцатом часу утра.

Дело к обеду — стол накрыт, пельмешки. Только садиться — звонок. Стоят два солдата с автоматами: «Успенский Георгий Михайлович? Вас начальник вызывает, минут на 10-15».

А я видел по городу таких же — идут двое с оружием, а между ними человек в гражданском. Слухи ходили, что забирают. Арестовывают.

Мне было не до еды, говорю — раз на 10-15 минут — пошли, успею еще пообедать. Пришли в бывшее жандармское управление. И меня посадили в одиночную камеру. Вот так мои курсы и начались.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Это было 1 ноября 1945 года. Через неделю заходит старшина и говорит: «Давай-ка напиши адрес, и что тебе нужно из одежды. Вас отправляют на родину». Я написал письмо жене, чтобы она прислала теплые вещи и деньги.

Следующей ночью нас привезли в тупик, там стоят вагоны-теплушки. Деревянные решетки, двухэтажные нары, буржуйка в углу стоит.

Нас в эти клетки запихали по 46 человек. Всю ночь машины подвозили людей — голоса китайцев, японцев слышно было.

Под утро прицепили нас, эшелон большой, длинный, и повезли в сторону Читы. А потом и до Урала.

Как немцы с японцами на Урале встретились

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

На станции Выя нас выгрузили. Пешком погнали в Верхотурье. Японцы впереди, потом корейцы, китайцы, а нас, русских, вели последними. Видим — навстречу идет колонна пленных немцев. Ой, как они плохо были одеты! Все растрепанные.

Вот так сделали им встречу — пленным немцам и военным японцам. Состоялась их давнишняя мечта — встретиться на Урале. Хотели — с победой. А получилось — с поражением.

Лагпункт находился недалеко от верхотурского монастыря. Мы удивились, что на громадном куполе крест стоит. Нам потом местные вольнонаемные рассказывали, что было решение снять этот крест. Только вот кто ни полезет снимать его — раньше же башенных кранов не было — обязательно этот человек срывался и убивался о землю. Три или четыре случая было. И власти отступились. Так крест этот и остался.

Верхотурский монастырь
Верхотурский монастырь

Читать газеты вредно

Меня и еще человек 800 отправили на лагпункт Буравлянка, который занимался лесозаготовками. Туда подведена была узкоколейная железная дорога. Наши ребята, которых забрали в Маньчжурии, с лесоповалом были знакомы. Они быстро организовали бригады лесоповальные и погрузочно-разгрузочные. Работалось легко. За перевыполнение плана привозили из кухни обед и большущие пироги — раздавали звеньям, которые больше выполнили.

Месяца через полтора вдруг нас на работу не выводят. Построили буквой «П», выходят высокопоставленные лица, генерал благодарит за работу хорошую.

Просит, чтобы темпы не сбавляли. Говорит, что органы разберутся с нами. Кто будет не виновен, тому дадут квартиру и возможность выписать из Маньчжурии свои семьи.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Так года полтора мы жили и работали без суда и следствия. Потом приехали человек 50 следователей и стали вести допросы. Не кричали, не угрожали, просто беседовали. Меня лично следователь всего два раза вызывал, и разговоры были не больше 15 минут.

Биографию спрашивал, а потом между прочим: «Ну, наверное, антисоветскою литературу читали много там? Делились ли с кем?». «Да, делился. А как же читать и не поделиться своим мнением?». «Вот видишь, значит, вред делали родине. Клевету еще больше распространяли...» На таком уровне беседы кончались.

Когда следователи закончили свои дела, всех стали отправлять по разным лагпунктам. Там тоже лесозаготовки. Зимой — погрузка на лесовозы, летом — сплав на плотах. Через некоторое время вызывают в спецчасть, дают бумагу, говорят, распишись. Я говорю:

— А что там написано-то?

— Ну вот читай — обвинительное заключение ОСО, ты обвиняешься по статье 58 пункты 6,10,11. И срок тебе — 20 лет.

— За что?

— Пункт 6 — шпионаж, пункт 10 и 11 – агитация, пропаганда против СССР

— Я невиновен. Никаким шпионом я не был. Не буду подписывать

— Не будешь, тогда напишем, что от подписи отказался.


Так я и не подписал этот документ.

БУРы, ЗУРы и ШИЗО

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

У меня настроение было ужасное. То обещали, что жену можно будет выписать, квартиру, работу — а тут 20 лет за плечами таскать. Я понурил голову. Нашел стеклышко, хотел себе жилу перерезать, чтобы рука болталась, и на работу не водили. Пилили-пилил — ничего не получилось, только вену задел. Потом, когда зарубцевалось все, я не мог левую руку разогнуть.

Через некоторое время приходит из санчасти человек — присмотрелись, бог ты мой, Николай Александрович Протопопов, бывший мой классный наставник из реального училища. Его тоже загребли ни за что, ни про что.

Николай Протопопов
Николай Протопопов

Вот он начал лечить руку, говорит — давай делай гимнастику, иначе она у тебя на всю жизнь согнутая останется. Воспитывал: «Не дури, а борись за жизнь!».

Воры в законе относились ко мне неплохо, подзывают и расспрашивают: «Как там у вас в Маньчжурии? Воры-то, наши ребята, есть?» Я говорю: «А как же, где их нету, везде есть».

Как мог фантазировал. Они уши развесят и слушают. Я вспомню в газете какое преступление — описываю, да еще от себя прибавлю чего-нибудь. Вот они мне и курево давали, и подкармливали, и учили, как жить в лагере надо.

«Будешь с начальством жить, значит тебе не жить. А будешь с нами, выживешь. И не бойся 20 лет этих». Короче, научили уму-разуму, как надо жить на белом свете.

В конечном итоге, я следовал их советам. Потому и выжил. В дружбе с лагерной администрацией никогда не был, сидел постоянно по БУРам, ЗУРам, ШИЗО. Поэтому отношение ко мне всяких авторитетов было хорошим.

Побегушники

Озерлаг
Озерлаг

Потом всех маньчжурцев отправили в Озерлаг — это Братский район Иркутской области. Там был лагпункт 042, работали в бригадах, я был бригадиром. Уполномоченным был майор Вяткин — хороший мужик. Но все-таки среди наших ребят были такие, которые были недовольны этим режимом. И они организовывали побег.

Подготавливались тщательно. Мы собирали им сахар, отрезали от своей пайки хлеб и сушили сухари.

У нас столовая была посередине лагпункта. За столовой был подвал овощной — там хранилась капуста, картошка. В один прекрасный день ребята дождались машину, которая привозила овощи, разгрузили и надзирателя с шофером закрыли в этот подвал.

Один сел за руль, другие залезли в кузов, протаранили шлагбаум с воротами, вылетели за зону. Кто успел, выскочил из машины. С вышек пошла стрельба из автомата, из пулемета. На месте человека три уложили. Остальные разбежались в разные стороны. Тревога. Погоня.

В живых никогда солдаты побегушников не приводили. Обязательно убьют. Тело приносили напоказ.

Закончилась стрельба — здесь три трупа. Жара. Около вахты их бросили. А потом еще двоих привезли. Утречком развод, бригады на работу идут мимо этих трупов, видят. И возвращаются — они все равно лежат.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Где-то через неделю привозят еще двоих наших ребят. Шароглазова и Петра Семенова. Они далеко ушли, их чужая охрана поймала, поэтому и живыми доставила. Садят их сразу в изолятор. Утром на развод выводят в наручниках — руки назад, полуголых, в одних трусах.

Мошка, жара, кусают их. Они, бедняги, потные стоят. Бригады проходят на работу мимо. А их заставляли кричать: «Мы беглецы, мы беглецы, мы беглецы».

Пока все бригады не пройдут, они бедняги стояли, покусанные мошкой. Кровь течет, тело пухнет от укусов. И так их мучили каждый день.

Строили зеки, хвалили комсомольцев

Еще до нас на 042-м бригады установили семь или восемь «быков» жд/моста через Ангару. Надо было пролеты уложить и закончить установку рельсов. Руководил этой работой бригадир — маньчжурец Павел Чашин.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

Когда было все готово, ожидался приезд большого начальства — а занимался этой трассой от Тайшета до Лены генерал Гвоздевский. И вот во время открытия моста, для пропуска первого поезда он с элитой прибыл туда.

Генерал Федор Гвоздевский
Генерал Федор Гвоздевский

Перед этим бригаду Чашина в количестве 60 или 65 человек срочно вызвали и переодели в новенькое обмундирование.

Такого мы не видели — серенькое, с золотыми пуговками, не похожее на зековское.

И вот они вышли на мост туда с инструментом — вроде крепят что-то там с боков. В это время подъезжает Гвоздевский на спецпоезде в спецвагоне в белом кителе, разрезает ленту, все фотографируют журналисты.

Кадр из фильма "Люди на мосту"
Кадр из фильма "Люди на мосту"

Приемка закончилась, и эту спецодежду у зеков отобрали. Через некоторое время была публикация в газете — где снимки о том, что комсомольская стройка прошла успешно: «Комсомольцы выполнили свой долг перед родиной. Пустили первый поезд. Построили вовремя и добротно». А строили-то и «быки», и пролеты чашинская бригада — бедняги зеки, наш брат.

Мастырки

На 011-м лагупнкте меня чуть не хлопнули. Получилось так. Тех, кто сидел в БУРе, на работу выводили позже всех, в наручниках. Правда, почему-то надевали наручники спереди. Мой друг по БУРу, испанец Антон Моралес, был с температурой. И врач дал ему освобождение. Нас на вахте посчитали, и надзиратель докладывает, что один освобожденный с температурой.

Капитан как закричит — никаких больничных, ведите его сюда. Испанец был самолюбивый и принципиальный. И не пошел. Два надзирателя тащили его волоком по земле.

Я не вытерпел — руки-то в наручниках спереди — одному надзирателю врезал, второму. Меня схватили, и в строй с этим Моралесом. Ребята нас сразу в середину, чтобы конвой не достал.

Вечером идем, капитан мне кричит: «Ну гад, я тебя все равно пристрелю, так и знай».

Штрафной изолятор
Штрафной изолятор

Я думаю, что же делать. Действительно богу душу отдашь ни за что. Был у меня шприц из ручки. Иголку в свое время с санчасти сперли. Слышал я об одной мастырке. Впрыснул себе в запястье при помощи этого шприца слюну.

К утру у меня температура — 40. Рука не болит. Врач пришел, освобождение дал. Рука к вечеру начала пухнуть.

Через два дня вообще до локтя дошло. Вроде бы нарывает, а боли никакой не чувствую абсолютно. Зековский врач говорит — надо его в больницу отправить. А врач из вольнонаемных отвечает: «Ничего, не сдохнет. А сдохнет, туда ему и дорога». На следующий день вольнонаемного отправляют в командировку, наш хлопочет перед начальством, меня грузят в столыпинский вагон и отправляют в больницу.

По дороге у меня под бинтами нарыв на руке лопнул. И такой запах — как с туалета, пошел. Охрана забегала — что с кем случилось? Вонь прямо невозможная.

И дверь, и окно открыли — а ехать-то надо два часа с лишним. Кое-как доехали, скорее меня вывели, самого первого. В больницу привели, там встречает хирург: «Если хочешь с рукой остаться, говори, что сделал. Я должен знать, от чего лечить». Я ему сказал. Он сразу дает команду — на операционный стол, восемь надрезов сделал, под наркозом вычистил все. Спасибо ему, вылечил руку.

Таким образом приходилось спасать свою жизнь. Как говорили мне уголовники, «день кантовки — год жизни».

Членовредительство у нас называлось «мастырка». Что я еще делал — возьму порцию сахару, которую дают — 20 граммов, в ложке растоплю и вылью ее прямо на ногу повыше пальцев. Сахар обожжет ненадолго и застынет. Отрываешь его и, как конфетку, в рот. А нога распухает, гноиться начинает. Спрашивают: «Что сделал?». «Ну вот из сахара леденцы делали, нечаянно опрокинул». Давали освобождение. А чтобы его продлить — порцию растительного масла из каши собирали и ранку подмазывали. 

Смотришь, еще месяца полтора просидел. Главное, одну мастырку дважды в одном лагпункте не делать.

Штрафной 016-й

Отправили нас на штрафной лагпункт 016-й. Начальником был майор Ефремов. После войны военных распределяли — кого куда. И вот он попал начальником штрафного лагеря — встретился с врагами народа. Но, видимо, он понимал все — очень хороший был человек. БУР у него пустовал. И охрана была им воспитана, что ли — никогда не грубила, вежливо с нашим братом обращалась.

Проходная и бараки бывшей мужской зоны
Проходная и бараки бывшей мужской зоны

Меня поставили бригадиром каменного карьера. Нормировщиком была женщина — Нина Комбарова. Удивительно то, что в каменном карьере при 70%-ном взрыве — а там скалистая гора, ее надо было взрывать, чтобы камень заготавливать — она делала норму заготовки камня — 0,9 куба. Это же мизерная норма была!

Взрывник придет, мы заранее по его указаниям пробурим отверстия, он заложит взрывчатку, взорвет, заходим туда — бог ты мой, камней полно.

Те, что получались здоровущими — их надо было при помощи зубила и кувалды раскалывать. Потом я додумался как бригадир — договорился с этим взрывником (конечно, в обмен на какие-то вещи — одежду или обувь) взрывать и эти большие увалы, чтобы ребятам с кувалдой не мучиться.

В итоге, у кого 5 кубов получалось, у кого 10. Под конец работы пригоняли «вертушку», мы закидывали камень на платформы и отправляли куда нужно. А нужны были каменные бермы — потому что река крутая, путь от Тайшета до Братска — новый, надо было берега укреплять.

Из-за того, что нормы были маленькие, получали выше пайки. Три каши и кило сто хлеба на каждого. Кормили большей частью овсянкой. Ну и суп был неплохой.

Так что в этом штрафном лагпункте было лучше, чем в тех зонах, где я был до и после.

Шанхаец

Как-то вечером после работы к нам в БУР приводят человека. Забился, бедняга, в угол, ни с кем не разговаривает. Только на следующий день кое-как его расшевелили:

— Откуда ты?

— Я из Свердловска.

— Что натворил?

— Да ничего не натворил. Дурак, что со своей семьей поддался на уговоры посольства советского и их агентов в Шанхае. Работал в Китае инженером высшей категории по электрооборудованию. Меня распропагандировали, что родине такие люди нужны. Я попался на эту удочку. Заключил договор и выехал в Советский союз. Меня привезли в Свердловск. Там был «почтовый ящик».

Меня устроили главным инженером по электрооборудованию. Работал не покладая рук. Был отдельный кабинет. Через полгода предложили вступить в партию — мол, мы вас посмотрели, дадим рекомендацию. Месяца через три ко мне в кабинет входит мужчина в гражданском. Стал со мной беседовать — вот вы прибыли из Шанхая, каким образом оказались здесь.

Потом пригласил проехаться с ним в управление НКВД — дополнить кое-какие данные к тому, что рассказал. В конечном итоге, я очутился здесь. А что с женой, что с ребятишками — у нас их двое, мальчик и девочка — я не знаю. Поэтому мне ни до чего нет дела. Мне не хочется даже и жить.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

И действительно он вел себя странно очень. Больше ни с кем не разговаривал. Отказывался от пищи. Мы его насильно даже заставляли кушать. На работу его выводили с нами в песчаный карьер. Я ему работы не давал. Говорю — чтобы конвой тебя не видел, ты под вагонкой сиди. И так вот каждый день. Опекали его.

Но однажды случилось так. Песчаный карьер был на отшибе. От сопки он огражден был колючей проволокой в 4-5 рядов. За проволокой была широкая поляна, идущая к реке Вихореве. И вот как-то образовалась срочная работа, мы с бригадой увлеклись и забыли про нашего шанхайца.

Ничего не заметили, только услышали выстрел в воздух. И крик: «Вернись назад!». Оказывается, он из-под вагона вылез, выбрался под колючей проволокой на запретку, и пошел в сторону реки.

Зеленеет травка. Цветочки. Он идет тихим спокойным шагом, не оглядываясь. Начальник конвоя кричит: «Вернись сейчас же!». А он не обращает внимания. Идет, опустив голову. Начальник конвоя поднимает автомат и выпускает очередь ему в спину. Вот так у нас не стало нашего шанхайца.

Вышка

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

На 011-м рядом с санчастью стояла угловая вышка. Перед санчастью была колючая проволока — запретная зона перед забором, шириной метра четыре. Выходит один заключенный из санчасти. А с вышки парень ему кричит молодой:

— Слушай, курить охота, я вот спички уронил. Подай, пожалуйста, мне их?

— Так запретка же…

— Ну я же тебя прошу, ничего не будет. Подай мне.

Парень, ничего не подозревая, полез за этим коробком. Только вылез туда к вышке — он его из автомата и уложил. Конечно, тут шум-крик. Побег вроде бы.

Этот солдат — бандюга сволочная — получает отпуск за бдительность, наручные часы, и едет на 10 дней к себе в деревню. В деревне застолье сразу же: «О, Ванечка приехал!». Гостей пол деревни. Подпили, конечно — это потом нам стало известно — и стали расспрашивать, как служба и почему так скоро отпуск получил? Ну, он и рассказал, не таясь. Так и так, заключенного убил. Гости понурили головы, встали и ушли из-за стола. Вся деревня от него отвернулась. И когда он вернулся назад, стоя на этой же вышке в одно из своих дежурств, он застрелился. Вот такие случаи были.

«Дорогой Иосиф Виссарионович...»

Меня направили в док, в бригаду Павла Чашина, который через Ангару мост строил. Бригада занималась разгрузкой круглого леса. Потом готовый распиловочный материал грузили в крытые вагоны.

Когда пиломатериал был загружен, двери вагонные держали открытыми — ждали, когда придет приемщик. Он должен был убедиться, что вагоны полные.

Тогда он их закрывал, пломбировал, и давал составу команду к отправлению. Я воспользовался этим. Когда вагоны были открыты, я, еще веря в этого узурпатора Сталина, что он не в курсе наших лагерных мытарств, пишу мелом печатными буквами:

«Товарищ Сталин! Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа. Посмотри у себя, как следует. В Кремле кто-то из врагов народа сидит, узурпирует нас, помоги нам!» Вот в таком духе я написал.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

И что вы думаете, месяца через полтора приезжает следователь и начинает днем и ночью таскать людей. Диктует и заставляет писать печатными буквами. Подбирал почерк, похожий на то, что было написано в вагоне. В том числе и меня вызывал. Но ничего не получилось. И до сих пор это все было не раскрыто.

А вскоре после этого слышим, что Сталин умер. Тут мы заликовали, ждем каких-то перемен.

Потом узнаем, что в Норильске восстание подняли — люди не стали выходить на работу, и там было целое побоище. Заключенные выдвинули требования: в первую очередь — снять номера, второе — разрешить беспрепятственную переписку и получение посылок. Вот эти условия они поставили, и им дали добро.

Через некоторое время и нам дают команду снять номера. Мы аж удивились.

Пришла неожиданно команда отправить всех маньчжурцев на 011-й. Строили там двухквартирные домики из бруса по Вихоревке. Через какой-то период времени нас стали отпускать по «керенским пропускам» — это значит, идешь на работу и можешь после работы задержаться, возвращаешься в зону к отбою. Стало жить немного легче.

«Значит, Маленков все-таки помог мне...»

Наступил 1954 год. Я решил написать Маленкову обращение о пересмотре моего личного дела. Ответа ждал долго, до апреля 1956-го.

Георгий Маленков
Георгий Маленков

В этот период мне предложили стать заведующим столовой. Я занялся ее хозяйственным благоустройством. Воду-то возили с реки, чуть ли не грязную — а у меня восемь котлов. Мой товарищ Аркадий Вислополов, который в мехмастерских работал, предложил сделать помпу.

Сообразил моторчик специальный, и он начал качать воду. Провели трубы к каждому котлу — кран, и чистенькая водичка.

Однажды я пошел в мехмастерские достать для столовой краски — кое-где подкрасить. Возвращаюсь, женщины меня из бухгалтерии увидели, выскакивают: «О, Георгий Михалыч, вас майор Этлин ищет». Захожу в контору, майор соскакивает со своего письменного стола:

«Товарищ Успенский, садись. Вот пришла бумажка. Тебя реабилитировали».

Я чуть не упал от радости. Значит, Маленков все-таки помог мне в этом.

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

В отделе кадров мне предложили остаться здесь же вольнонаемным — заведовать столовой: «Куда ты пойдешь? У тебя никого... А тут сразу будешь получать оклад 80 рублей и плюс 70% северных». Деньги в то время были хорошие. И я согласился.

Письма брату

Когда я еще был заключенным, но уже заведовал столовой, нам разрешалось писать письма. Но куда мне писать — некуда. Хлеборез-немец знал, что мой брат когда-то был увезен в Германию. И он посоветовал мне обратиться в Красный крест — мол, все немцы через него после войны разыскивают своих родственников.

Я назвал фамилию Вейсмайера, отчима брата. И он помог составить письмо на его имя — может, он что о судьбе Владимире знает.

Через некоторое время мне стали приходить посылки. Но о брате так было ничего и неизвестно.

А в один прекрасный день меня вызывает оперуполномоченный. Спрашивает, есть ли у меня родственники за границей. Говорю, да был вот в Германии брат. Он открывает стол, достает письмо — там красным карандашом написано сбоку: «Вручить адресату. Евстигнеев», это начальник всего Озерлага.

Оперуполномоченный прочитал мне это письмо — у меня аж слезы. Брат мне пишет. Думаю, каким это образом он меня нашел?

А вышло вот как. Однажды к нам в лагпункт на день попал маньчжурец Петр Дикарев. В Харбине наши семьи общались — он и отца знал, и брата Володю. Мы перебросились несколькими словами. Его посадили в БУР, а утром отправили по этапу в Александровский централ. Когда его посадили там в камеру, он начал перестукиваться со стенкой азбукой Морзе — это традиция такая, если новый человек прибывает, первым делом узнает, кто по соседству сидит. И когда Дикарев запросил фамилию, сосед за стенкой ответил:

— Успенский.

— А звать как?

— Володя.

— Так ты что, сын Михал Михалыча?

— Да.

— А Юрка-то, твой брат Георгий, он сейчас на 013-м!

И дал Володе мой адрес. Поэтому он письмо мне первое и написал. И завязалась у нас с ним переписка. А тут посылки из Германии стали приходить.

Я-то сыт, обут и почти что на воле — хотя еще реабилитация не пришла. И стал я переправлять ему дефицит.

Присылали из теплого — носочки, свитерочек, рубашонка, а еще сало, сладости. Все это я перепаковывал и отправлял ему. Немцы в моей бригаде это заметили. Им это понравилось. И они тоже стали тащить дефицит — мол, отправляй брату своему.

Георгий Успенский с харбинским другом после освобождения
Георгий Успенский с харбинским другом после освобождения

Чужой среди своих

Володя был большой специалист по электрике. В Германии закончил вуз, владел языками. Но как бы он ни старался не попасть во время войны в немецкую армию, служить ему все же пришлось. Его забрали в 9–ю немецкую армию, которая впоследствии расположилась на территории СССР в деревне Турск, Рогачевского района, Гомельской области.

Володя был очень обходительный человек. Умел беседу поддержать, заинтересовать человека.

Вращался среди командного состава. По специальности работал радистом. В его обязанности входило слушать сводки информбюро по радио, переводить и подавать начальству. В свободное время он ходил в столовую, где бывали и застолья офицеров немецких. И прогуливался по деревне.

В деревне он познакомился с одной молодой женщиной, Щербаковой — инициалы ее Т.Л. Стали с ней встречаться.

Володя человек не глупый, чувствовал, что она чем-то интересуется — что он делает, что у них там в немецкой части. Он понял, что она имеет связь какую-то с партизанами. А 9-й немецкой армии было известно, что в этом районе в лесах скрываются партизаны. Таким образом, Володя вошел в доверие и стал работать на партизан. Он, рискуя жизнью, передавал им то, что мог узнать от немецких офицеров во время застолья.

Партизаны, Белоруссия
Партизаны, Белоруссия

В его личном деле, которое мне с Украины прислали, командир партизанского отряда Пекаревич пояснял, что Володя вовремя через Щербакову дал знать, что фашисты готовят акцию против партизан.

Узнав это, партизаны ушли дальше в лес, и эта акция у фашистов сорвалась.

Когда наша доблестная армия начала бомбить деревню Турск, фашисты дали оттуда деру. Этим воспользовался Володя, захватил карту расположения немецких войск, и сразу же ушел к партизанам в лес вместе с Щербаковой и ее семьей. После того, как Красная Армия вступила в эти места, жители вернулись вместе с партизанами в деревню. Володя поселился в доме Щербаковой.

Но неожиданно появился ее муж. Она думала, что он погиб, так как переписки не было. А он заявляется живехонький. И застает Володю.

Естественно, он передает в НКВД кляузы всевозможные на него. Володю забирают, и таким образом, он оказывается в Александровском централе. Потом — во Владимирской тюрьме. А затем в 1956 году он освобождается и приезжает ко мне на Вихоревку.

Тонкое личное дело

Володя женился, родилась дочь Ирочка. С семьей переехали в Новосибирск. Знание французского помогло ему устроиться в институт иностранных языков. Позже Володя ездил в Германию к своему отчиму. После смерти старика Вейсмайера он нашел папку, в которой тот хранил переписку со всеми инстанциями, через которые искал сына.

Даже в 9-ю армию писал, на что командир ему ответил: «Ваш сын дезертировал к партизанам, поэтому заочно приговорен к смертной казни».

Эти документы у Володи в подлиннике в домашнем архиве хранятся...

Гулаговцы, мемориальный музей, 2000 год
Гулаговцы, мемориальный музей, 2000 год

Напрасно некоторые думают, что вот, Успенский уже стар, слеповат, глуховат. И ничего не понимает, не чувствует. Нет. Кто так думает, глубоко ошибается. Я все чувствую и по взглядам, и по жестам. 11 лет за колючей проволокой — разные люди прошли перед моими глазами, и хорошие, и плохие. Их сразу опознаешь.

Георгий Успенский со своей тюремной формой
Георгий Успенский со своей тюремной формой

Сегодня 28 июля 1998 года утром прозвучал телефонный звонок, и меня пригласили в ФСБ. Сотрудник Панько Григорий Николаевич сообщил, что на мой запрос о лагерном деле пришел ответ. И я могу зайти ознакомиться с ним. Что я и сделал.

Когда мы открыли дело, оно было буквально в тоненькую ученическую тетрадь — там всякая переписка: то, что я реабилитирован, за что сидел, кем был на воле. Такие вот листочки, которые значимости не имели.

Я спрашиваю: «А где же все остальное? Это личное лагерное дело — там должны быть рапорта надзорсостава на меня, кляузы стукачишек... А главное — в личном деле должен был быть формуляр, то есть, лагерный паспорт, который исписан красным карандашом — ФИО, год рождения, за что судим, статья, пункты, сколько срок, номер нагрудный, спинной и коленный и так далее. Но этого ничего нет!». Панько говорит: «Вы не подумайте, что это мы изъяли. Нет, это уничтожали ранее».

«Дорогой Иосиф Виссарионович! Не мы — враги народа...»

...Когда негодяи Сталин с Берией погибли, я видел, что к котельной три-четыре надзирателя в течение двух-трех дней полную бортовую машину привозили и сжигали документы. Возможно, с личных дел вырывались эти кляузы. И оно осталось пустым. И получается так, что все вышесказанное — я врал. Нет. Ничего подобного!

Послушать и прочитать целиком воспоминания Георгия Успенского можно на сайте музея «Следственная тюрьма НКВД».

Фото взяты с сайта Мемориального музея «Следственная тюрьма НКВД», из Библиотеки Конгресса США, в том числе и Владимира Абламского, кадры кинохроники British Pathe, с сайта Wikipedia.org

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?