Война от первого лица
«Дети войны не плакали, они были ошеломлены...»
Их матери и отцы не погибли на фронте. Но Алла и Федор Визнеры — сироты войны.
Простыла и умерла во время эвакуации... Репрессировали по ложному обвинению и расстреляли... Ушла продать что-то, чтобы накормить шестерых детей, взяли за спекуляцию, сошла с ума, вернувшись домой через год и не обнаружив дома детей... Так пятилетние Федор и Алла лишились родителей и оказались в детском доме. Встретились они уже взрослыми после войны. Вместе шестьдесят лет. Живут в деревне Семеновка Зырянского района.
Проект ТВ2 «Война от первого лица». Свидетельства тех, кто пережил войну.
Алла

Алле Визнер было пять лет, когда она после смерти мамы оказалась в детдоме.

Сейчас Алле Васильевне Визнер (Матюниной) 84 года. Она иногда что-то путает и забывает. Но не момент, когда, сидя в подвале, осталась одна. Тело мамы унесли, а маленькую пятилетнюю Аллу, бросившуюся вслед за мамой, просто оттолкнули. Как хорошо вы помните события, случившиеся с вами в пять лет?.. А вот Алла помнит.

— Родилась я в 1936 году в Рыбинске, это истоки Волги. Отец ушел на фронт. А мама со мной осталась. Она работала на заводе, потом завод эвакуировали, и когда мы ехали в эвакуацию, мама простыла. Да так простыла, что не могла ходить. Она была лежачая, а я возле нее сидела. Нас, эвакуированных, некуда было определить, и местным жителям (это было в Уфе) сказали освободить для нас подвалы. Вот мы с мамой в таком подвале и оказались. До сих пор помню, окно было за железными прутьями и я все время в окно смотрела и видела ноги, ноги, ноги... сначала в одну сторону, а вечером в другую.

Я не помню, чтобы мама меня чем-то кормила. Потому что она все время лежала. Она лежала, а я сидела и смотрела на эти ноги туда-сюда. И очень хорошо помню, что я не плакала. Не знаю, почему... А потом мама умерла.

Удивительно, но военные дети не плакали. Ведь я могла орать, что мне холодно или что я голодная. Нет, дети войны не плакали, они ошеломлены были вот этим всем. Это теперь я плачу. Сколько прошло времени с тех пор, а я все плачу. Где и как маму похоронили — я не знаю. Помню, когда ее стали из подвала выносить, я кинулась за ней, но меня отшвырнули в сторону. И мать унесли. Там гробов обычно не было. Рыли яму, а потом клали — одна, вторая, третья, а сверху заваливали землей. Мама молодая еще была.
— Никогда не забуду: ее начали выносить, и я за ней кинулась. Кругом ведь все чужое. А меня чья-то рука, раз, и отшвырнула. Когда маму увезли, я осталась одна. Мне было 4-5 годиков. Я не знала, куда мне идти. И просто пошла по улице. И упала. Наверное, от истощения, от страха, от всего на свете. Потом мне уже рассказывали, что в это время шли с работы рабочие и увидели: лежит ребенок без сознания. Наклонились, говорят, еще живая и отнесли в детский дом. В детском доме кормили, так что я стала поправляться. Помню, когда я уже чуть стояла на ногах, ребятишки выскочили и, указывая на меня пальцем, кричали: смотри, какая шкета, какая шкета… (один из синонимов слова «шкет» — малец, маломерок).
Федор Иванович и Алла Васильевна встретились уже после войны. Поженились в 1960 году. 18 лет с ними жила мама Федора Ивановича, которую он отыскал, будучи уже взрослым. Но перед войной пятилетний Франц потерял всех: и отца, и маму, и сестер, и братьев… Потом было пять лет в гипсе на больничной койке, а после детский дом.
федор

В пять лет он был Францем. Потом поменял имя и отчество. И был готов подраться, если его называли немцем.
— Родился я в 1932 году в Новосибирской области, станция Толмачево. Родители мои нерусские. Отец австриец, немецкий австриец. Мама — полька. Ну а я русский… эх, на мозоль больную наступили… Детства у меня как такового не было. Жили мы в Новосибирске в землянке. Настоящая землянка, только досками обшита. Отец работал на железной дороге. Знал восемь языков. Очень грамотный был. Даже в посольстве в Новосибирске помогал переводить. Хромал, помню.

В 1937 году случилась большая авария на железной дороге в Новосибирске. Два пассажирских поезда на нашей станции Толмачево столкнулись. Мне был, наверное, пятый год.
В 1937 году много кого садили. Вот и отца моего за эту аварию посадили: нерусский — раз, языки знает — два. А то, что жил с шестью детьми в землянке, никого не волновало. Два парня больших, две девки большие, а я и Антошка еще маленькие были. Помню, как забирали отца. Подъехала машина, мать зажгла коптилку. Зашли два здоровых человека в милицейской форме и сказали: собирайся. Я проснулся, все это слушаю, мать взяла на руки, вышла со мной. Папа, ты куда? Я вернусь, сынок, поцеловал меня, так его и увели. А через год расстреляли.
— После этого мама, у которой на руках осталось шестеро детей, поехала что-то продать, кормить-то нас надо было чем-то. И ее посадили за спекуляцию. Год она отсидела. Пришла, землянка вся разбита, нас никого нет. У нее были волосы почти до колен, так она их выдрала и сошла с ума. И отправили ее в Томск на психу... Это я уже потом узнал. Ну а мы в тот год, что одни остались, разбежались в разные стороны. Старшие парни и девчата своей жизнью зажили. А нас с Антошкой, он еще младше меня был, определили сначала в милицию. Как-то раз, а я с Антошкой спал в обнимку, просыпаюсь, а его нет. Украли. Кто-то взял и усыновил. Так я его потерял. На всю жизнь.

Я сначала в больницу попал, а потом уж в детдом. После того как мать арестовали, меня старший брат угробил. Был у нас овраг крутой, и он меня с этого оврага на санках решил спустить. А там внизу речка и комки с торчащим железом. Я как летел на этих санках, так и врезался. Переломил спину. Губы в разные стороны разлезлись. Считай мертвый. Вот меня и отправили в Томск в костно-туберкулезный санаторий на Розочку, 17. Там я почти всю войну пробыл. Пять лет лежал закованный в гипс. Учился лежа. После этого санатория отправили меня в 19-й детский дом на улице Дзержинского. Там я года два или три пробыл. А потом перевели в детский дом в Шегарский район. И там еще лет шесть или семь пробыл. Недавно туда ездил посмотреть. В детский дом зашел, все двери раскрыты, пусто. Я все вспоминал, где печи топил, где палаты были.
— В этот Шегарский детский дом во время войны привозили ленинградских ребятишек. У нас и директор детского дома был ленинградец Ивлев Михаил Дмитриевич. Был там слепой баянист с женой. Она военный врач. Присылали еще из Ленинграда артистов. Я даже, помню, научился у одного артиста рассказывать «Птички-воробушки». И все смеялись.

Ленинградских ребятишек много было, мы их всех уважали, девочек защищали. Помню, была Лиза, красивая девочка с кудряшками. Я ее еще потом увозил к матери в Ленинград. Я 12 человек тогда увез. Доверили же мне, дурачку. Я сам-то еще мальчишка был. 15 или 16 лет. Но я на тот момент уже стал работать помощником воспитателя. Все побоялись ехать, а я молодой, дурной. Говорю, хоть попутешествую. В общем, отвез я 12 ребятишек. Не только в Ленинград, а еще и в городки рядом, в детский дом. Поехали поездом, всех довез хорошо, кормил их дорогой, мне денег на это дали. А Лизу довез прямо до мамы в Ленинграде.
Помню эту встречу, как они плакали! Мама Лизы еще предложила, чтобы я остался у них жить. Но я отказался. Дети же привыкают друг к другу. От стаи отстать — это же почти изменить. Так что я вернулся в Томск.
Я вообще пользовался у ребятишек уважением, много читал. Сходился быстро. Хотя однажды, помню, прислали к нам в детский дом парня, фамилия у него была Сипай. Он уже взрослый был: лет 16-17. И как-то сидим мы у костра вечером, разговорились. А я пацан физически слабенький был, а он здоровый, большой. И он вдруг взял и обозвал меня немцем. Как я разозлился, как соскочил, как впился ему в горло. Ну если бы он меня свалил, то он бы меня прибил. Но тут какая-то ямка попалась и он споткнулся, а я на него. Говорю, смерть или живот! А на следующий день он из детского дома сбежал.
— А маму я нашел, когда уже взрослый был. Вот, благодаря Але, она у нас прожила 18 лет. Когда я ее нашел, мама жила в Кожевниковском районе. Работала там 15 лет в столовой. Звали ее все баба Катя. Я тогда уже женился, у нас с Алей уже ребятишки были. Аля за моей мамой ухаживала. Она почти на наших руках и умерла. День только провела в больнице и умерла. Трудная жизнь у нее была, трудная...

— А отца вы пытались реабилитировать?

— Нет, не стал. Почему не стал... Я был воспитан в духе социализма, а потом стал коммунистом. Одним словом, это страшная история была, я ее боялся, даже сменил имя и отчество. Как сказать, не так боялся, а внутренне стеснялся. Что живу среди русских и вдруг я нерусский. Из солидарности.

— То есть вы не Федор Иванович?

— По рождению я Франц Иосифович. Фамилия Визнер осталась, отцовская. Я, конечно, и пишусь русский. Родился в Сибири, живу в Сибири.

— А как ваш отец в Сибири оказался?

— Мать он нашел в Украине. У него был друг коммунист, и они поехали в Сибирь на железную дорогу работать. Так здесь и оказались. Прадедов я своих искать не пытался. Я даже Антона не стал искать. Потому что это потом будет пожизненная рана. Я думаю, что его забрал кто-то из милиции. У меня же документов не было, и когда я потом написал бумагу в милицию, что я там-то родился и такое-то со мной произошло и что не знаю, где отец и где мать и у меня куда-то делся младший брат. Мне пришел ответ из Новосибирска, кто я такой-то. А про брата молчок, так я и понял, что его усыновили. И чтобы не нанести ребенку рану второй раз, просто от него это скрыли. А я подумал, что если я его найду, это будет драма. И лучше не трогать и не вспоминать. Что было, то прошло. Так я и не знаю, жив ли он, кем он стал.
«Меня воспитала советская власть, она все делала для человека. Я не был голодным, одет был и обут. Врачи меня лечили, операции делали. Так что я благодарен. Жизнь есть жизнь… Вот и о детском доме я, например, вспоминаю только с благодарностью. Мне там было отлично».
В июне 2020 года по воспоминаниям детей войны будет снят документальный фильм. Экспедиция ТВ2 отправится в Каргасокский район, где были детские дома и куда в том числе были эвакуированы дети из блокадного Ленинграда. Фильм снимается на народные деньги. Все фильмы проекта "Уходящая натура" можно посмотреть, перейдя про ссылке.

Помочь экспедициям ТВ2 можно, перечислив любое пожертвование. Бонусом — ваше имя в титрах.

Видеозапись интервью с Федором и Аллой Визнер будет храниться в Государственном архиве Томской области.
Интервью записала Юлия Корнева. Фото: Юлия Корнева. Видео: Александр Сакалов. Рисунки: Евгений Мищенко.

2 мая 2020 года.