Экспедиция ТВ2
Дети Нарыма
Детские дома в Каргасокском районе времен Большого террора и войны. Документальный фильм ТВ2
«Васюган — это берега в косточках, и по большей части это детские косточки...»
«Из пятерых детей я случайно живая осталась одна...»
«Он ниоткуда. Документов при нем не было. Помнит, что мама умерла, а папа его оставил на перроне...»
Река Васюган. В семидесяти километрах от райцентра, Каргаска, заканчивается дорога. Дальше путь только по реке.
До Среднего Васюгана по большой воде плыть больше суток. Паром ходит три раза в месяц. Других вариантов завезти продукты, товары первой необходимости и выбраться с машиной на большую землю, считай, нет. Раз в неделю, и то не всегда, летает вертолет. В Среднем Васюгане нет заправок. Нет газа, хотя рядом его добывают. Чтобы заправить газовый баллон для плиты, его нужно везти в Томск. А это почти 700 километров. Отапливаются дровами и углем. Уголь завозят с Донбасса.

Чтобы не опоздать на паром, отбывающий в 6 утра, многие подъезжают с вечера. Ночуют прямо на берегу. Водители заранее созваниваются с капитаном, и он по этим заявкам «формирует состав».

Так что все просчитано, и если не будет большого числа случайных машин, все войдут. Никто не толкается, загружаются по команде. Полчаса, и паром отправляется в путь.
Первая точка нашего маршрута — Средний Васюган. Детский дом там открыли в 1932 году. Закрыли в 1995.
Труднодоступность — главная причина, почему Васюган в 30-е годы прошлого века массово заселяли людьми. Через васюганские болота практически невозможно было сбежать. Большинство деревень появились здесь как места ссылки. Первыми спецпоселенцами были раскулаченные. Отцов отправляли в лагеря или расстреливали. Сюда попадали семьи. Как правило, многодетные. Обживаться приходилось на пустом месте. Страшный голод, холод, болезни. И смерть. Много смертей. Десятки тысяч. Тогда на Васюгане и появились детские дома. Еще до официального объявления в 1935 году борьбы с беспризорностью.
Капитан Василий Вторушин на реке уже больше 20 лет. Он из местных. Деда раскулачили. Сам Василий учился в Усть-чижапском интернате. А позже два года был воспитателем в Средневасюганском детдоме.

— Получается, что 50 процентов, а может, и больше, мы все тут из раскулаченных семей. Дед мой был офицер царской армии, было большое хозяйство, жатка была. Лошади были две или три, коров несколько, то есть крепкое хозяйство, подходящее под раскулачивание.

Семья у нас большая была — 12 детей. Жили по реке Чижапка, а потом переехали на Васюган в Желтый Яр, сейчас там уже нет никого. Школа была до 4 класса. А в Чижапке до 10 класса. Тогда детдом уже расформировали и в нем открыли интернат для детей народов Севера. Там было полное гособеспечение, мы были малоимущие, поэтому меня в этот интернат и взяли, хотя я русский.

— Директором детского дома был Виктор Сухушин, он же потом руководил интернатом. Вы его, получается, застали?

— Ну конечно, а кто нас костылем лупил. Он же на фронте ранен был и с костылем ходил. А после детдома возглавлял интернат. Мы нашкодим, он нас построит в линейку и костылем. Но хороший был мужик, справедливый. Мы однажды поймали крысу, облили бензином и подожгли. А она в подвал убежала. Чуть интернат не спалили.

Сейчас в Усть-Чижапке живет не больше 30 человек. Двухэтажных зданий детдома и школы уже нет. Когда-то их было видно прямо с реки. Детдом в Усть-Чижапке открыли в 1931 году. А в 56-м детей перевели в Средний Васюган. И контингент детей поменялся.

— Когда я работал воспитателем в Средневасюганском детдоме, — рассказывает капитан Василий Вторушин, — дети были со всей России, с Москвы, с Подмосковья, с Питера. Отщепенцы, наркоманы, воры. Они в детдоме всевозможные препараты использовали. На темя накладывали какие-то ацетоны, бензины. Дышали этим, курили. Сибирь вроде как свалка, их сюда, как в ссылку, посылали, вроде как на исправление. Кто-то, может быть, исправлялся маленько, а кто-то затаился. Но когда они выпускались из детского дома — это был праздник для тюрем и колоний, потому что они в основном туда уходили.
Я села на теплоход и сама приехала в детдом...
Зое Ивановне Петушковой 81 год. В детском доме она оказалась при живых родителях. Мама была хантыйка. Отец из раскулаченных. Мама почти сразу после рождения Зои ушла, ее не приняла семья отца. После возвращения с фронта отец вновь женился, и девочка пришлась не ко двору. Десятилетняя Зоя села на теплоход, доехала до Новоникольского, где был ближайший детский дом. И ее туда приняли. Без вопросов: никто не спросил, живы ли ее родители. При тогдашнем уровне сиротства такие вопросы не задавали.

О себе Зоя Ивановна говорит скупо. Больше об умершем муже. Он тоже из детдомовских.
Мой муж был в Айполовском детском доме. Он ниоткуда. Родителей не знает. Ему было года три, когда он с отцом оказался на вокзале в Новосибирске. Наверное, отец его специально оставил. Чтобы его подобрали. Я, говорит, иду булочку ем, хватился, а отца уже нет.
— Имя, может быть, только у него свое было. А отчество мое потом ему дали. Как без отчества... Так и стали его звать Анатолий Иванович. А фамилию, наверное, ему придумали. Так что теперь мы Петушковы. И внуки Петушковы, и правнуки Петушковы. Маму помнит, что она умерла. А их было трое детей, он говорит. Мы искали потом родню его, но не нашли. Потому что, если фамилия и имя не свои, как найдешь.
Во время войны в их детдоме очень голодно было. Он вспоминал, мол, нас накормят, а мы сядем вдоль стены и ждем, когда будет следующий обед или ужин. И как картофельную кожуру ели.
Из информации секретаря Нарымского окружкома ВКП(б) о результатах проверки Айполовского и Средне-Васюганского детдомов. 24 августа 1941 г.
Документ хранится в Государственном архиве Томской области.
«Что плохо в детдоме? Детдом не избавился полностью от воспитателей-спецпереселенцев и клопов в общежитиях. Обслуживающий детдом, школу преподавательский состав в своем большинстве без соответствующего образования и засорен явно враждебными по своей идеологии и происхождению преподавателями.

Хуже всех детдомов в Айполовском детдоме с базой заготовки продовольственных товаров, так как населенные пункты от детдома, где закупается мясо, картофель, находятся за 200-300 км».
— Я в Новоникольский детский дом попала уже после войны. Это с 1950 по 1954 год. В то время там было хорошо, нам даже мед давали. У нас повариха была немка Анна Ивановна, я до сих пор ее помню. Она такие пироги пекла. Но так как она была немка, она говорила: «кух» с присыпочкой. Сегодня будет кух с присыпочкой. А в 54 году нас уже перевезли в детский дом в Средний Васюган.

В основном, в Новоникольском детском доме были ханты и немцы. Немцы из репрессированных, это значит погибли родители. Кауфман, Роут... На Оби были немцы. А на Васюгане прибалты, турки, с Северного Кавказа. Я благодарна тому времени, что подбирали этих детей. Вот хоть про Сталина и говорят плохо. Но он же не ликвидировал эти детские дома. Ну да, моего дедушку тоже сослали только за то, что он много работал...

А потом в наш Средневасюганский детский дом ленинградских привезли, человек пять, девочек. Это уже после войны. Их, кажется, из Томска, из 9 детского дома, привезли. К нам же привозили тех, кто там был не нужен. Трудных детей. Их всех везли в наш край. Мы потом так и говорили, что их везли в ссылку. Отсюда же не сбежишь. Когда я работала в детдоме, только трудных и везли. Из неблагополучных семей.

Воспитанники Средневасюганского детского дома
Детдомовцы в лесу на заготовке дров
(из личного архива Зои Ивановны Петушковой)
В начале войны в Томской области было 35 детских домов. К концу войны стало больше. Число детей назвать сложно, общих данных нет, но только в Нарымском округе их было не меньше 2300. К осиротевшим детям ссыльных добавились те, у кого родители ушли на фронт. Привезли сирот из оккупированных территорий и блокадного Ленинграда.

После смерти Сталина пострадавших от репрессий начали реабилитировать и разрешили возвращаться в родные места. Репрессированных было много не только среди воспитанников, но и среди воспитателей детдомов. Кому было, куда ехать — уехали. А детдома начали укрупнять.


— Детдом закрыли, наверное, потому что обеспечение в 90-е годы плохое. Это сразу почувствовалось. Потому что магазины открылись и наши как пошли их грабить. В основном ночью это было, когда воспитателей не было, одна нянечка, а она разве одна уследит.
В Среднем Васюгане для женщин детдом был одним из основных мест работы. Либо по буровым, но тогда оторваны от дома и детей. Людмила Колмеец была прачкой в детдоме до самого закрытия. Там же работали две ее дочери.

— Дети изначально здесь были трудновоспитуемые. Даже зачитывался приказ. Это нужно было огораживать, охрану ставить. А никто этого не делал. Я один раз столкнулась с тем, как они избивали друг друга. Я ничего даже сделать не могла. Я только от слез захлебывалась. Ведь они все несчастные.

Сама Людмила приехала на Васюган, выйдя замуж. Муж из репрессированных.

— И у меня свекровь и две ее сестры были в Средневасюганском детском доме. Их родители от голода сразу умерли, и их тела с баржи спустили. Вот у нас кресты стоят по берегам.

Но моя свекровь маленькая была, она даже не помнила этого. Они успели в ссылку только некоторые вещи взять. Ни топор, ни пилу, ни гвозди не дали взять, чтобы они хотя бы построились здесь. Ни рыболовные сети. Отправили в глухую тайгу без всего. Бесчеловечно все это было.
Я год ждала расстрела....
Одной из воспитательниц сначала в Айполовском, а потом в Средне-Васюганском детском доме была Евдокия Григорьевна Пахоменко (Обоскалова). Она как раз из числа враждебного, как считала Советская власть, по идеологи и происхождению педсостава. Ее семью раскулачили в 1931 году. Из Омской области выслали на Васюган. Мама, дедушка и пятеро детей. К концу года из детей в живых осталась она одна.

— Нас было пятеро, мы все вместе плакали и просились домой. После этого долго у Иртыша сидели, пока пришел пароход «Дедушка», так его называли. И он притащил четыре баржи. В эти баржи погрузили людей. Много семей. Битком.

На барже ходил дежурный — комендант или милиционер. Пинком проверял, кто живой, а кто мертвый. Мертвых выносили на палубу, потом бросали в воду. Много было умерших.

Этот пароход тащил баржи очень медленно, сначала по Иртышу, потом по Оби, потом до Усть-Васюгана доехали и стали нас перегружать на маленькие баржи, чтобы высаживать уже по поселкам. Когда нас стали выгружать, положили сходни — одна доска, и больше ничего. Помню, одна бабушка с тросточкой шла, тросточка мимо дощечки, и она в воду упала.
Была настолько густая тайга, что пройти было невозможно. Чемоданов тогда не было, мы с котомками, с сундучками. Тогда дали пилы мужчинам, чтобы они прорубили просеки, и тогда мы прошли. А потом мы начали строить шалаши. Но земля была еще не оттаявшая, мерзлая земля, потому что болото. К концу года, это был 1931 год, из всех пятерых детей я живая случайно осталась одна. Все мои братья и сестры меньше меня были. Самому младшему всего полтора года.
Евдокия справа в белой блузке с мамой и еще тремя, родившимися уже в ссылке, братьями и сестрой
Когда в 1945 году Евдокия пошла работать в Айполовский детский дом, там уже были ее брат и сестра, родившиеся в ссылке. Отца отправили отбывать очередной срок, больная мама не в состоянии была детей прокормить.

— Сначала у нас в детдоме были, в основном, дети погибших родителей ссыльных. Кулаки погибли, а ребятишки остались. После этого привезли детей из Тоинского детского дома. Там упала дисциплина, ребятишки, как мне они потом рассказали, даже били воспитателей и завуча. Только директора не могли поймать, тоже его хотели побить.

А потом привезли десять ребятишек, совсем махоньких из Ленинграда. Они почти не двигались. Я пригласила детского врача из района, чтобы их осмотрели. Потому что я же отвечаю, если они умрут. Она посмотрела их и говорит: ребятишки все здоровые, но нужно кормить их не так, как обычно — три раза в день, а помаленьку, если молоко, то полстанканчика, если суп, то несколько ложек. Все выжили.

В 1947 году Евдокии было 23 года. Она была завучем, когда к ним на работу попросился новый человек. Он-то и написал на Евдокию донос — «чтобы место занять». 58 статья — контрреволюционная деятельность. Год Евдокия ждала расстрела.

(C конца мая 1947 г. по январь 1950 г. смертная казнь как высшая мера наказания в СССР была отменена, потом возвращена. Евдокия Пахоменко рассказывает, как помнит: возможно к тому ожиданию молодую девчонку располагал предшествующий опыт репрессий ред.).
Евдокия Обоскалова с воспитанниками Айполовского детского дома в Среднем Васюгане
Когда он приехал, ему за 30, а я завуч и мне 23, и он решил, что вот этой девчонке он подчиняться будет? И он написал донос в НКВД. 58 статья. Я год ждала расстрела. Ему дали мою должность, а меня отправили на лесозаготовку. Ветхая одежда, а мороз за 40 градусов.
— Потом он написал донос на директора. И когда директор Потуремский Тимофей Семенович уехал в Средний Васюган, тот занял его место. И тут началось мошенничество. Получилось так, что ребятишкам стали баланду в столовой варить. И даже умерла одна девочка от такой еды. Это стало известно, и его посадили. И вот тут начальник НКВД Ямщиков, а он знал меня лично, ему говорит: я буду читать твой донос, и если тут есть правда, ты поднимешь голову, если неправда, то опускай голову. И он как сел, опустил голову и так ее и не поднял. То есть там все была неправда. И вот тогда сняли с меня 58 статью.
Считаем поминальные кресты. Один, два, три… «Невинно загубленным жертвам сталинских репрессий вечная память». По всему Васюгану памятных знаков больше пятидесяти — установлены почти везде, где жили и умирали люди.
Усть-Чижапка
От Старой Березовки, куда на обратном пути причаливает паром, до Усть-Чижапки четыре километра. Когда-то этот путь пешком много раз проходила Тая Демидович с сестрой. Из детдома к дедушке и бабушке, и обратно.

— Родилась я в августе 1941 года. Почему там я родилась потому что мои деды и с отцовской, и с материнской стороны были раскулачены и высланы на Васюган. Деды были арестованы, сюда на Васюган ехали уже без мужиков, одни женщины с детьми. Выслали их из Омской области, потому что жили они чуть получше, чем другие. Везли их сначала на телегах через болото. Потом посадили на баржи и высаживали по берегам Васюгана. Их высадили в деревне Старая Березовка. Там тогда стояли только остяцкие чумы, больше ничего не было. Жили, конечно, очень плохо, голодно, главное, хлеба не было. Умирало немало людей, потому что питались в основном зеленью. Рыба в реке была, говорят, в Васюгане ее столько было, хоть ковшом черпай. Но ловить ее некому было.
В 41-м отца забрали на фронт. Я жила с бабушкой, а маму я практически не видела. Я ее настолько не видела, что однажды по деревне ехала повозка: лошадь и кошовка, а на ней сидела женщина. Мне показалось, что это мама. Я за этой кошовкой бегу, кричу: мама… Потому что тех, кому было с кем оставлять детей, всех забирали на лесозаготовки или лесосплав.
— В 46-м году отец вернулся. И тут его вскоре избрали председателем колхоза, но не в Старой Березовке, а за семь км от Березовки — в деревне Эзель-Чвор. Сейчас уже деревни этой нет. Два года он там поработал, и 4 сентября 1949 года его зверски убили. Когда отец пришел на это место, люди стали говорить, что при Демидовиче мы хоть что-то стали получать на трудодни. Известно, кто убил, они там до отца всем заправляли, но их так и не осудили. Мама осталась с нами, с тремя девочками, одна. Мне было 8 лет, средней 6 лет и маленькой всего 11 месяцев.

Директором детского дома был Сухушин Виктор Александрович. С моим отцом они были приятели. И он стал уговаривать маму — отдай их в детский дом, они хотя накормлены будут и одеты. Потому что бабушке с дедушкой уже было за 70 лет. В общем, уговорил он ее. И нас с сестрой Шурой, которая на два года меня младше была, отдали в детский дом.

И вот из-за этого у нас с мамой всегда были натянутые отношения. Я когда из детдома вышла, у меня самый родной человек - это была бабушка. К маме приехала, она тогда в Алма-Ате жила, я ее не могла мамой назвать, ну не могла. И потом редко так называла.
Заявление Николая Владимирова 1932 г.р. в нарымский окроно с просьбой о приеме в детдом. Март 1944 г., д. Усть-Чижапка.
(Документ хранится в Государственном архиве Томской области)
Прошу вас дать разрешения на поступление в детский дом, так как родители мои умерли. Отец погиб на фронте. Из-за малолетства на работу не принимают, да и по физическому развитию я слаб, окончил 3 класса. Прошу вас выслать путевку на поступление в детдом.

Резолюция: Отказать, т.к. он был трудоустроен из детдома.
В Усть-Чижапку мы приехали с главой сельского поселения Сергеем Голещихиным и Зинаидой Алексеевой, убиравшей на Троицу могилки ветеранов. Зинаиде тоже довелось пожить в интернате. В родной деревне Тамбаево школу закрыли, пришлось ехать в Усть-Чижапку. На местном кладбище похоронен ее дед. Он был старовером и не хотел вступать в колхоз. А так как он сопротивлялся, его посадили в тюрьму, а семью в 1931 году выслали на Васюган.

В Усть-Чижапке идем на место, где был детский дом, а позже интернат. Снесли здания уже в 2000-х.

Это место часто описывали в своих произведениях два брата Владимир и Вениамин Колыхаловы. Их детдомовское детство тоже прошло в Усть-Чижапке. Вениамину Анисимовичу сейчас 82 года. Он не помнит, как выглядел отец, и смутно помнит маму.

— Она была в семье репрессированных из Алтая. Папа был на гражданской войне, шашками покалечен, болел часто, и перед самой войной в 1941 году он умер. А мама умерла в 47-м. От трудов! Она работала техничкой в Сосновской школе. Нужно было печи топить, воду носить, мы как могли, ей помогали. Но она все равно заработала крупозное воспаление легких и скончалась. А у нас больше никого не осталось. Ни бабушек, ни дедушек, ни тети, ни дяди. Сколько мы потом ни искали, так никого не нашли.

— Может, мама в гражданском браке жила, мы не знаем, потому что, когда мы пошли в школу, нас записали на ее фамилию, Колыхаловы. А отец у нас Анисим Иванович Бабинцев. Говорили, что у него был брат — известный железнодорожник, он был расстрелян в 1937 году под Москвой. По интернету мы нашли, вроде фамилия и отчество совпадают, даже фотографию его в железнодорожной форме, он был начальником Мытищинского вагоностроительного завода. Но брат ли он отцу, неизвестно. И похож ли он на отца — мы тоже не знаем. Так как не помним, как выглядел отец. А ни одной его фотографии не сохранилось.

Ничего не сохранилось. Так получилось, что в детском доме нам нужно было документы и фотографии, что у нас были, отдать на хранение директору. Но мой брат их под подушкой хранил. Мы их часто доставали, помню, и рассматривали. А потом детдомовские ребятишки их нашли, порвали и выбросили
.
На единственной нашей детской фотографии мама могла бы быть, она еще в Сосновке снята: там и я, и мой брат еще маленькие вместе с другими детьми. Но мама постеснялась в снимок попасть, присела и нас руками на скамеечке держала. Вот эта единственная могла быть ее фотография. Но ее на ней нет.
— В послевоенные годы, когда мы появились в детдоме, очень тяжело было с хлебом. Мы получали по 200 граммов. Получим, придем, а старшие понаглее, бывало, отбирали у нас этот хлеб. Весной мы перекапывали огороды, искали картошку перемерзлую, пекли тошнотики. Это такие картофельные лепешки, от которых почему-то тошнило. Я не хочу сказать, что полнейший был голод. Но есть хотелось всегда.

Тогда в этом детдоме в Усть-Чижапке на 90 процентов безотцовщина была. Это сейчас в детских домах у детей есть тети, бабушки, мамы, отцы.

Воспитатели у нас были очень хорошие, заботливые. Получали мы, конечно, и подзатыльники. Это сейчас пекутся, что не троньте пальчиком, а ремень-то хороший воспитатель был. Ну до ремня мы не доводили. Но на соль меня ставили, на горох. Коленочками постоишь маленько и баловаться не станешь. Воспитательная мера. Кстати, это не помнится как плохое, а вспоминается как хорошее. Для души, для сердца, для пользы. Для подъема нашего детдомовского духа.


Разным был этот детский дом. Из хорошего, как вспоминает Вениамин Колыхалов, было то, что их рано приучали к труду. Он уже в 3 классе умел косить. Много времени дети проводили на природе. Из неприятного однажды ему насильно пытались сделать татуировку. Отбился. А еще сушил сухари и готовился к побегу. Но бежать было некуда.

Из справки Томского облоно о количестве, размещении, материальной базе сети детских домов в области, 1944 г.
(Документ хранится в Государственном архиве Томской области)
Здания детских домов бывшего Нарымского округа имеют кубатуру на 2000 детей, в настоящее же время в них воспитывается 2302 воспитанника.

В Усть-Чижапском детском доме Каргаскокского района и других койки стоят вплотную и спят на них по двое, по трое.
Каргасок
Васюган — это не только берега в косточках, но и сама река, дно реки — это косточки, и большей частью, это детские косточки...
Высылка на Васюган была в 1929 году через болота, потом они разливались и выйти было не возможно. Но люди все равно бежали, были какие-то проводники. Потом, начиная с 31 года, стали поступать иначе, начали реками завозить, когда люди уже не знали дорогу и везде были посты.
Краевед Валентина Зарубина
— Моя встреча с детдомовской темой начиналась в поселке Мыльджино. Это в 40 километрах от Среднего Васюгана. Я там родилась, у меня мама работала председателем сельского совета. Однажды ночью просыпаюсь, в доме какой-то переполох. Смотрю, какие-то дети. Это сбежали дети из детского дома из Среднего Васюгана по болотам. И прибежали в Мыльдижно. Куда их привели — к председателю. Куда их председатель поведет — к себе домой, других вариантов нет. Помню, большая сковородка, картошки нажарили, накормили их. Спать уложили. А потом их в сельский совет отконвоировали. Вот так я первый раз узнала, что у нас есть какие-то детские дома. Это были мальчишки, хулиганье. По их поведению было видно. Их добрая ватага была, может, человек десять. Потом утром прилетел вертолет и их забрали в Средний Васюган.

Дедушка мой всегда матерился. Блядская рота, Косихинский район. Ну про блядскую роту нам было понятно. А что такое Косихинский район? Так мы узнали, что родиной моего папы был Косихинский район, Алтай и что они были сосланы сюда как единоличники. Но тогда нам родители, дедушки с бабушкой — кроме этой роты и Косихинского района, больше ничего не рассказывали. И еще у бабушки была барчатка — шубка такая, и она все время говорила — это с родины. Звучало — это на родине было, а это в Мыльджино.
Валентина Зарубина с единомышленниками в начале двухтысячных организовала в поселке Каргасок проект «Прощение и память». Памятные знаки — кресты и камни по Васюгану — это их инициатива.

— В наш Каргасокский район было эвакуировано три ленинградских детских дома. В Усть-Чижапку, в Вертикос и в Новоюгино. Примерно триста человек, — рассказывает краевед из Каргаска Нина Монголина.

Карасок в 1942 году был переполнен: раненые, беженцы, сюда был эвакуирован театр Леси Украинки... А Каргасок был тогда небольшой. Видимо, поэтому детские дома отправляли так далеко.

Детские дома жили в неимоверно сложных условиях. Например, в Вертикосе не было связи, медпункта. Одна фельдшерица у них только была. Отсюда пять смертей среди ленинградских детей. Сердце, желудок, нервы. И директор ленинградского детдома Пелагея Черняева так и писала сюда главе района, что им, чтобы выжить, нужен врач.

И вот еще помню, местная власть на нее пожаловалась за то, что она пять или шесть мешков сухарей насушила и вывезла их в Каргасок поменять на молоко. Мол, отобрала сухари у детей. И вот она объясняет, что первоначально нам хлеба давалось много, а коль мы из Ленинграда, мы все сушим на всякий случай. А молока у них не было. А детям нужно было молоко.

Решение Томского горисполкома об оказании помощи детям, эвакуированным из Ленинграда. 30 ноября 1942.
(Документ хранится в Государственном архиве Томской области)

В целях усиления питания эвакуированных детей, прибывших из Ленинграда, обязать руководителей ниже перечисленных организаций отпустить дому ребенка следующие продукты:

Техсемкультура шиповника 500 кг
Горпищекомбинат ягодных соков 500 кг
Мясокомбинат, отходов мясокомбината 200 кг
Кондитерская фабрика «Красная звезда», из фондов кондитерских изделий 100 кг
Артели «Профинтерн» - за счет фондов Томторга лапши 300 кг

Просить директора фабрики перевязочных материалов отпустить для пошива детских пальто ваты 100 кг.
В Каргаске у нас была еще одна встреча. Николай Самарский сразу после войны с сестрой также оказался в детском доме в Усть-Чижапке. Мать из сосланных. Когда сильно заболела и ее увезли в больницу, дети остались одни.

— Детский дом в разное время года был разным. Зимой мы очень мерзли. Старшие ребята забирали у нас постельное белье, подушки, одеяла. Потому мы спали на полу с собаками. Воспитатели закроют на крючок корпус. А мы откроем, запустим собак и между собаками спим. Тепло. Воспитатели сами боялись этих парней. Они там с ножами и с пистолетами ходили.

А вот летом и осенью нам лафа была. Мы пойдем чебачков, окуньков наловим, залезем на крышу столовой и на трубе их нажарим. Чумазые все. А осенью — это уже наши огороды — всех жителей Чижапки. Воровали все: огурцы, картошку, морковку. Воровали ночью, нас закроют, а мы в форточку. Деревенские нас не любили. Дрались. Даже с ружьями приходили детдомовцев пугать. Сам Сухушин приходил деревенских усмирять. Хороший он был мужик.


Вспомнив рассказ Вениамина Колыхалова про наколки, спрашиваем, не усть-чижапских ли пацанов рук дело. Да, усть-чижапских. Правда, «за измену» — Николай сделал уже в 19 лет, когда дружил с девчонкой. Позже они поженились, родили пятерых детей, а наколка осталась.


Из заявления заведующему Нарымским окроно Б. Н. Гофман, переселенки из Бессарабии, 1944 год.
(Документ хранится в Государственном архиве Томской области)
В этом году от голоду умерли родители. Отец 1 мая, мать 22 мая… Старшая сестра безнадежно больна. Я тоже. За ребенком смотреть некому. Даже паек 300 граммов, которым приходится довольствоваться, некому выкупать... Нам совершенно безразлично, в какой детдом определят сестру, так как хочется спасти ей жизнь.
Вертикос
Поездка в Вертикос — в последнее из намеченных мест, до последнего оставалась под вопросом. От Каргаска по Оби в одну сторону 120-125 километров. Ближайшие паром и «Восход» шли только через три дня в воскресенье. Потом пришлось бы еще пару дней ждать обратный паром. Решено было искать частную лодку. Помочь вызвался Валерий Агеев, живущий в Каргаске.

Обь — это не спокойный Васюган. Ветер гнал волну, которая наш путь могла превратить в сущий ад. К ночи ветер обычно стихает и волна меньше. Так что плыть решено было вечером. Часа за четыре мы планировали до Вертикоса добраться.
В Вертикосе нас встретила Галина Петровна Гардер. Она работала учительницей в местной школе и переписывалась с некоторыми ленинградскими детьми, во время войны привезенными в Вертикос из блокадного Ленинграда.

— В 1975 году зимой вызывает меня председатель и говорит, что какая-то женщина из Иваново была здесь в составе 82 ленинградского детского дома и хочет узнать, жив ли наш поселок. Ты сядь с секретарем, напиши ей ответ. Потом в августе опять вызывает меня председатель. Захожу, у него в уголочке сидит женщина. Вижу, что не наша, не деревенская. Помнишь зиму, вон то письмо. Вот эта женщина, что писала. Мы познакомились. Николаенкова Зоя Ивановна. Я ее к себе привела, накормила завтраком. И она мне сразу говорит, Галя, только никому не говорите, что я здесь. Я не хочу с ни с кем встречаться, ни с кем разговаривать. Я просто много лет подряд вижу во сне этот яр, на котором мы жили в Вертикосе. И сколько лет я мечтала здесь побывать.

Ну и мы туда пошли… Она как увидела это место, как упала на колени, вот так обняла эту землю руками. Плачет навзрыд. И только слышно: спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо тебе. И я стою рядом и плачу.

— Вот в этом месте 16 августа 1942 года теплоход «Тихонов» с капитаном Яковом Гребневым высадил этих детей. Зигзагообразно поднималась дорога на яр, просто ступеньки в земле были вырыты. По десять человек детей, между ними воспитатель. Они были такие слабенькие, что никак не могли подняться.

Тут уже было известно, что привезут детей, и прямо в школе в коридоре были поставлены столы. И на столах были у каждого мисочки, а в мисочке была янтарная жидкость и кусок свежего хлеба. В мисочке был маленький кусочек рыбки. Зоя Ивановна говорила, что только потом она узнала, что эта жидкость называется уха, а рыбкой была стерлядь.

На фото Зоя Афанасьевна Николаенкова, эвакуированная из ленинградского детдома, с внучкой
— А потом прислала письмо Елена Владимировна Горох. Она тоже была в этом детском доме. И вот она мне написала, что их директору детдома Пелагее Петровне Черняевой исполняется 90 лет. И мы, все, кто жив, собираемся, чтобы ее поздравить. И очень хотим, чтобы на нашем праздничном столе был ваш вертикосский хлеб. Галя, если ты сможешь, пришли нам булочку вертикосского хлеба. Две недели шел наш хлеб в Ленинград, но успел к юбилею. И потом она мне написала, что мы в первую очередь разрезали этот хлеб, всем досталось по маленькому кусочку. Ели этот хлеб, и вдыхали его запах, и вспоминали Вертикос. И что благодаря тому, что мы туда попали, может, мы и остались живы.
Сейчас в Каргасокском районе детских домов нет. Сироты есть. Но их отправляют либо в областной центр, либо разбирают по домам опекуны и усыновители. Во время же Большого террора и войны детдом нередко становился единственным шансом спастись от гибели.
От какого причала
Отплывают года?
Из какого начала
Зародилась беда?
Тучи сгрудились в сплотку.
Встала боль на дыбы.
Оттолкни мою лодку
От бездомной судьбы.

(Стихотворение Вениамина Колыхалова)
Фильм снят при финансовой поддержке
«Наставнического Центра Александра Гезалова»

Также благодарим всех, кто поддержал этот проект:
Полина Стасьева
Мария Ромашкина
Нателла Шубенкина
Денис Семененко
Анна Земцова
Лидия Дудина
Марат Янгалышев
Сергей Кузнецов
Ринат Мифтахов
Наталия Красноперова
Владимир Козлов
Наталья Гречихина
Владислав Х.
Александр Березовский
Светлана Пахоменко
Сергей Павлов
Федор Власкин
Хабир Аблаев
Николай Андрейченко
Екатерина Лисицина
Галина Немцева
Лариса Зверева
Ирина Калина
Тимур Крылов
Лидия Дудина
Галина Каленова
Александр Голещихин
Константин Кашаприн
Максим Хурбаев
Николай Погодаев
Дмитрий Павлаков
Александр Солодовников
Марк Борисов
Екатерина Свидерек
Виктор Лавреньев
Егор Вязов
Сергей Ефимов
Анастасия Филенкова
Илья Сухих
Татьяна Колосова
Алина Иванова
Алексей Кобяков
Фильмы Экспедиции ТВ2 снимаются только благодаря вашей поддержке. Поддержать любой суммой можно, перейдя по ссылке: https://exp.tv2.today/ И тогда ваше имя появится в титрах того проекта, что вы выбрали. А если вы перечислите на «общие пожертвования» — то в титрах следующего фильма.

Посмотреть все фильмы проекта «Уходящая натура».
Автор фильма, фото: Юлия Корнева
Видеосъемка, монтаж: Александр Сакалов
Водитель, фото: Вячеслав Балашёв