Добрые новости
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
Поиск по сайту
Что ищем?
Искать
  1. Главная
  2. Истории
  3. «Что ищет человек, который движется?». Бывший журналист ТВ2 Андрей Филимонов выпустил новый роман-странствие «Пляс нигде»
Истории
18+

«Что ищет человек, который движется?». Бывший журналист ТВ2 Андрей Филимонов выпустил новый роман-странствие «Пляс нигде»

ТВ2 Лариса Муравьева

2 декабря в Москве открывается очередная международная ярмарка интеллектуальной литературы Non/Fiction. В один из дней перед публикой выступит писатель, бывший журналист ТВ2, Андрей Филимонов. В рамках дискуссии «Проза без границ: путешествие VS эмиграция» он представит свой новый роман-странствие «Пляс нигде». Лариса Муравьева прочитала отрывки романа и поговорила с Андреем Филимоновым о прошлом и настоящем, путешествиях и эмиграции, журналистике и литературе.

Автор:  фото из аккаунта Facebook, пост Вячеслава Николаева
Автор:  фото из аккаунта Facebook, пост Вячеслава Николаева

На днях состоится презентация вашей новой книги «Пляс нигде». Насколько я помню, был литературный хэппенинг с таким же названием...

Был передвижной поэтический фестиваль «PlaceНигде» — это его полное название, в 2012 году.

Какой смысл вкладывали тогда в это название, и какой вложили сейчас?

Название родилось в городе Париже. Я был там проездом, сидел в кафе, смотрел по сторонам, и вдруг увидел, что это место на левом берегу Сены называется «Place Laplace». В честь астронома Лапласа. При этом, если мы прочитаем это название, как музыку — place-la-place — то получится «место места». Вроде как место есть у этого места. Как будто каждое место имеет что-то вроде прописки в пространстве... Вот тут и родилось тогда такое сочетание — «PlaceНигде». Место, которое прописки в пространстве не имеет, но которое перемещается вместе с людьми. Или, может быть, люди перемещаются в поиске этого места.

То есть, это — что-то вроде утопии. Потому что это ведет нас к вопросу — а что, собственно, ищет человек, который путешествует, движется? Зачем, почему, отчего? Масса вопросов. И вот они у меня все слились в образе этого самого «PlaceНигде». Где первое слово французское, второе — русское, но звучат они оба, как русские.

И тогда я подумал, что надо провести фестиваль, где бы не было традиционных для поэтических мероприятий сидений в каких-то залах, библиотеках и прочих учреждениях культуры. Потому что, когда люди собираются на разные фестивали, то самое интересное начинается после того, как исполнена официальная часть и люди переходят уже к части неофициальной — ходят, гуляют, какие-то приключения ищут и прочее... Я подумал, а что, если сразу перейти к неофициальной части? И вот так этот фестиваль и прошел — на заводе, в трамвае, на Воскресенской горе, где стреляли стихами из пушки — не помню уже сейчас точно всех локаций, но все это было в движении. Поэтому — «PlaceНигде».

А что касается книги, то это первый случай в моей литературной практике, когда я изначально не собирался ее писать. Мы стояли с Алексеем Портновым, редактором редакции Еленой Шубиной, выпустившей эту книгу, в курилке. И он говорит — вы так любите и умеете рассказывать о всяких путешествиях, и о том, что было в этих путешествиях, так почему бы вам книжку не написать на эту тему? Дело было в 2019 году. Я говорю — ну а что, можно попробовать все это объединить в некий сюжет. И занялся набросками.

И тут в начале 2020 года к нам пришел ковид. И хотя действие в этой книге происходит недавно — в 2017-2018 году, воспринимается это уже как рассказ о другой эпохе. Как если бы я сел писать исторический роман про XIX век, например. То есть, разница между реалиями жизни тогда и сейчас так велика, что мы как будто находимся от этих событий трехлетней давности на большом расстоянии. На исторической дистанции.

Автор:  художник-оформитель книги Андрей Бондаренко
Автор:  художник-оформитель книги Андрей Бондаренко

Книга основана на реальных событиях полностью? Или есть там какая-то доля художественного вымысла?

Тут случай, когда автор обкрадывает сам себя. Писатель же обычно крадет у людей. Мой предыдущий роман «Головастик и святые» (который, кстати, вошел в эту книгу и находится под одной обложкой с новым романом) возник из моих поездок по сибирским деревням. Там я как бы выхватывал слова, события, характеры других людей. А здесь — тот случай, когда сам у себя заимствуешь. Но в основе, разумеется, лежит вымысел. Потому что без вымысла вообще не может быть литературы. Если люди садятся и записывают все, как было, это называется «дневник». Хотя это отдельный вопрос — насколько люди честны в дневнике. Ну, а когда речь идет про роман, травелог — назовем его так, тут, конечно, без вымысла никуда. И в компоновке событий, и в сюжетной организации, и в добавлении каких-то событий.

Но кое-что из того, что там описано, происходило со мной лично. В частности, центральная история американского фотографа Натана Фарба, который побывал в Новосибирске в 1977 году, при моем участии вернулся туда 41 год спустя и встретился с некоторыми из тех людей, которых он фотографировал в ту далекую эпоху.

Подробнее об этом чуть позже спрошу. А сейчас такой вопрос — как относитесь к сочетанию двух своих главных профессий — журналиста и писателя? Есть ощущение, что журналистика вроде как давит и мешает — вот цитата из новой книги:

«Мои родители мечтали о том, чтобы их мальчик играл на скрипке и достиг успеха в точных науках. Но я оказался туп, лишен интеллекта и слуха, и пришлось отправиться по легкому пути амбициозных бездарностей - в журналистику, продавать свою болтливость. Тяжелая карма (прости, девочка!) - платное словоблудие. Всякий раз чувствую на голове шапочку с помпончиком, когда приходится, по заданию редакции, натягивать штопанный шаблон на живую мысль».

Между тем, текст показывает, что история выросла именно из журналистских сюжетов...

Да, но... Если бы я, например, был пекарем, или продавал хлеб, то история выросла бы из моего общения с людьми, которые этот хлеб покупают. Или если бы я был парикмахером, то истории бы вырастали из того, что рассказывали мои клиенты. А поскольку я журналистом значительную часть своей жизни проработал, то, конечно, да — истории вырастают из тех встреч. Но и не только. Там ведь герой-то путешествует автостопом по Сибири. Вернее, он едет из Алтая в Москву, чтобы потом уехать дальше в Париж. Встречает попутчиков. И вот один из этих попутчиков рассказывает ему про Натана Фарба.

«Желая меня развлечь, хозяин Теслы вспоминал забавные факты своей биографии. Его мысль перескакивала с одного на другое, словно содержание фейсбучной ленты, которую он проматывал на экране бортового компьютера, и в конце концов допрыгалась до интересного.

— Смотрите, что я тут нашел позавчера, — похвастал СС. — Свою рожу сорокалетней давности!

На экране был он — черно-белый тощий подросток, и ещё не концептуалист. Ссылка под фотографией вела на сайт Музея холодной войны в Калифорнии. Услужливый робот мгновенно перевел статью, рассказывающую о кратком миге просветления, которое испытали Брежнев и Картер, когда обменялись поцелуем мира и начали посылать друг другу через железный занавес голубей доброй воли — делегации артистов, художников, и всякие оркестры. Эти агитбригады Холодной войны пару лет успешно выступали по обе линии фронта. Выставку «Фотография США» занесло аж в Новосибирск, где живые американцы тогда были в диковинку. <...> Мгновенные снимки были гвоздем американского шоу. Фотограф выбирал жертву в толпе желающих, выводил на подиум, ставил к белой стене, нажимал на спуск и через 30 секунд вручал портрет, волшебно проявлявшийся на бумаге. В тот день СС понял, хотя, может быть, и не осознал до конца, что Советскому Союзу против Запада — слабо, и вообще — крышка.

А позавчера, читая статью, он узнал, что фотограф снимал людей не обычным полароидом, выдающим одноразовые портреты, а какой-то специальной хитровыкрученной моделью с пленкой внутри. Ребята из ЦРУ, которые сопровождали американских голубей доброй воли, тайно вывезли негативы через границу в дипломатических чемоданах.

Благодаря ЦРУ (героям слава!) стала возможна выставка The Russians в Америке и одноименный альбом, составленный из портретов ничего не подозревающих сибиряков.

Вот так, случайно застопив Теслу, я узнал о пронзительном мудреце из Нью-Йорка, который часто бывает в параллельных мирах. Но первая мысль была меркантильной. Как это прекрасно, как замечательно! Готовый сюжет...» (отрывок из книги «Пляс нигде»).

Да, тут некоторая самоирония присутствует — что, когда человек подвизается в журналистике, то про все, что он слышит интересного и необычного, сразу прикидывает: как бы это продать? Так что, конечно, с одной стороны, [роман возник] благодаря этой профессии, но, с другой стороны, и вопреки. Потому что, если вы хотите написать рассказ или повесть, основанные на журналистском опыте — самый яркий пример творчество Сергея Довлатова — то вам придется много врать. Для того, чтобы какие-то факты превратились в сюжеты. Потому что мы прекрасно знаем, сколько всего придумал Довлатов про своих героев. Он рассказывает истории, которые вроде бы произошли в редакции — вот он поехал по заданию... Но его герои-то живы, и они все дружно говорят — да все ж не так было! Есть и другая поговорка — «не дадим правде испортить красивую историю»...

Журналистика — это, безусловно, огромная работа по сбору материала. Журналист все время звонит, к кому-то приезжает, в хорошие времена журналист открывал ногой двери кабинетов начальников и требовал ответы на какие-то свои вопросы — и они давали эти ответы. Сейчас ситуация изменилась — начальники живут отдельно, журналисты отдельно. Но, тем не менее, это хороший инструмент — журналистика — для того, чтобы с широким кругом людей общаться и что-то у них узнавать...

Но! Возвращаясь к упоминавшемуся уже роману «Головастик и святые». Когда я бывал в далеких таежных деревнях как журналист, и когда я потом делал, например, какие-то репортажи, интервью с людьми и прочее — я понимал, что я рассказал, может быть 5% правды об этих людях. Потому что 95% правды об их жизни просто не вместятся в формат репортажа. И для этого нужна литература. А в ней без вымысла, конечно, не обойтись, чтобы все это соединить.

Автор:  фото из аккаунта Андрея Филимонова в Facebook
Автор:  фото из аккаунта Андрея Филимонова в Facebook

То есть у писателя свободы больше и вроде как ответственности меньше перед героями?

Ну как же меньше! Иногда как под горячую руку писатель попадет, так его долбают всем миром. Вот Гузель Яхину возьмите, на которую накинулись за ее недавний роман «Эшелон на Самарканд». Регулярно нападают на писателей за что-нибудь: то они оскорбят кого-нибудь, то они что-нибудь исказят. Если мы вспомним начало 21 века, то романы Владимира Сорокина выкидывались в какой-то там символический унитаз — тогда только начинали вертикаль власти строить, и были какие-то агрессивные молодежные движения при власти, наподобие комсомольцев... Ну, а если более ранние времена вспомнить, то писателям и срока давали — как Даниэлю и Синявскому. Так что, я бы не сказал, что ответственности меньше. Просто сейчас читают литературу меньше гораздо. Если бы наши ревнители этой самой нравственности, патриотизма и так далее, вчитались бы в книги, которые хотя бы на слуху во всяких премиях литературных — «Нацбест» или «Большая книга» — им бы хватило для разных скандалов. Просто руки не доходят, видимо, до книг. Все внимание поглощено интернетом.

Все ваши последние тексты так или иначе про Сибирь — «Головастик», «Рецепты сотворения мира», «Пляс Нигде». Как воспринимаете сейчас, став жителем другого региона, сибирский опыт?

Мой регион — это «Place нигде». Я где-то могу задерживаться на какое-то время — я в Москве жил, в Париже жил… Действительно, я уехал из Сибири. И на Томск, где я провел много лет, университет закончил, где дети родились, конечно, смотрю со смешанными чувствами. Дело в том, что я не могу понять, почему я так долго прожил в Томске. При том, что мир велик. Да, были прекрасные люди, друзья, замечательная телекомпания ТВ2, где я проработал больше 10 лет. Но жизнь человеческая так коротка, а мир так велик — по крайней мере, был велик до начала ковида, что посвятить большую часть жизни одному и не самому все-таки прекрасному месту на земле, довольно странно.

Может быть, размышления об этом и присутствуют как раз в «Пляс нигде». Где герой освобождается от привязки к определенному пространству и дрейфует через него достаточно свободно — обнаруживая удивительную архетипичность всех человеческих историй в совершенно разных местах, с разными людьми.

То есть пространство — очень похоже и в Сибири, и в Европе, и в Америке. И у людей гораздо больше общего, чем различий. И, собственно, главное открытие Натана Фарба - моего героя и реального человека, живущего сейчас в США, заключается в том, что сибиряки очень сильно напоминают американцев Среднего запада. Тут я хотел исследовать пространство и людей в нем, понять самые общие законы — почему те или иные люди живут в том или ином пространстве. И почему есть люди, которые, как сталкеры, перемещаются из одного в другое. Хотя это, порой, бывает непросто. Попасть за железный занавес американцу было нелегко, например.

О пространстве — а Сибирь это тоже «нигде»? Или «нигде» — это в принципе все, что за пределами столиц и больших городов, где сосредоточены власть и деньги? Потому что в тексте встречается, что алтайский художник Гуркин перебрался в столицу «из небытия», фотомодель для Натана Фарба Иван на Манхэттене «появился из ниоткуда»… И еще. Такой факт, что «Москва фарэвэй — Москва далеко», героями из глубинки, несмотря на все инфраструктурные, бытовые и прочие различия, воспринимается скорее как благо. Почему?

Это хороший вопрос — на него можно ответить с точки зрения традиционного противопоставления провинции и метрополии. Что в провинции люди свободнее, времени у них больше, возможностей выйти из дому и посмотреть на дремучий лес, горы или что у него там будет за окном… Но вопрос — что со всем этим делать? Потому что в этом вот «нигде», провинциальном, все нереализуемо. Если человек чувствует в себе призвание быть художником, как Григорий Гуркин или Натан Фарб, то, разумеется, надо ехать в Петербург или Нью-Йорк, где их опыт, их какие-то умения, особенности, отличающие от других людей — подвергаются концептуальной реализации, облекаются в какие-то образы, конкурируют с другими.

Вот что лично меня немножко в Томске угнетало? Что все гении. И я — гений. И мой знакомый из соседнего подъезда — тоже гений. И в том доме — гений. Просто нас не оценили (смеется). А вот когда человек приезжает в условный Нью-Йорк или Санкт-Петербург, он оказывается в ситуации, когда все это имеет конкретное выражение. Типа: «Ок, вы — гений. Покажите, что такое сделали? Ага, ну давайте мы вас тут где-то выставим, ваши картинки повисят рядом с другими...».

Человек понимает, что вообще мир устроен не так, как он себе представлял. Это проблема даже на личностном уровне — когда у вас внутри есть какие-то прекрасные ощущения, бродят замечательные мысли, но их надо выразить, их надо сделать понятными, их надо донести. Я уж не говорю о том, что кто-то научается это монетизировать, продавать — это не самое интересное. Но их надо выразить. И эти упомянутые мировые центры — это место, куда люди съезжаются, чтобы выразить свои мысли, чтобы реализоваться. То, чего не происходит ни в горах Адирондак, штата Нью-Йорк, ни в Алтайских горах. Там прекрасно можно жить, напитываться энергией, наслаждаться пейзажами, покорять 46 вершин. Вы совершенно верно заметили, что в романе Алтай и Адирондак — рифмуются. И там, и там есть дикая природа, и там, и там — аборигены: индейцы, алтайцы. И — герои, которые с чем-то таким, полученным там, невыразимым, мистическим, отправляются в столицу для того, чтобы сделать из этого искусство...

Автор:  из аккаунта Андрея Филимонова в Facebook
Автор:  из аккаунта Андрея Филимонова в Facebook

Один из центровых героев книги — фотограф Натан Фарб. Человек с полароидом из Новосибирска образца 1970-х очень символично въезжает на страницы вашего романа 2020-х на Тесле, едущей по российским дорогам. Все так и было? Насколько вообще велика роль случая в рождении этой истории? И куда потом делся поэт-концептуалист СС, что сидел за рулем электромобиля?

Поэт-концептуалист — это образ собирательный. Он не зря назван концептуалистом. Тут автор машет рукой читателю, который любит примечать такие вещи. В том-то и дело, что в конце происходит растворение. И просветление. Потому что еще в алтайской части этой книги задается тема буддизма, которая следует — исчезая и появляясь — дальше. В книге есть, условно назовем, «сибирская», «европейская» и «американская» часть и эпилог — возвращение в Сибирь. И тема буддизма возникает сначала на Алтае, где есть замечательное место — деревня Аскат, где есть буддийский центр и очень много ищущих истину людей. Герой попадает туда. А потом в Америке ведет разговоры о Джеке Керуаке, его романе «Сатори в Париже», где тоже ярко выражена буддийская тема. И вот это растворение некоторых героев в конце… Они аккумулируются в одном образе. Образе Натана Фарба. Ключевая сцена пресс-конференции — Натан Фарб понимает, что ответить на все вопросы нельзя. И вот эта его реакция, я не буду сейчас проговаривать все события, чтобы это не выглядело авторским пересказом — она ближе всего к тому, что у буддистов называется внезапным просветлением. И если кто-то из читателей вместе с героем и вместе со мной что-то подобное испытает, то я буду считать, что цель полностью достигнута.

«Журналисты бомбили Фарба вопросами: как вам понравился наш город? а люди изменились за 40 лет? что такое полароид? в Советском Союзе было хорошо или страшно? а вы приедете ещё? сколько человек вам удалось найти для фотосессии? кто эти люди и причем здесь КГБ? что лучше, прошлое или будущее? вы поняли, в чем смысл жизни? почему ваши предки уехали из России? правда ли, что русские девушки самые красивые в мире? как вы думаете, что будет дальше? сколько денег вы зарабатываете? почему вы хотите, чтобы американцы полюбили русских? как вы понимаете любовь? где вы раньше были? ваши творческие планы? чем все закончится? вы не боялись ехать в Сибирь? что вам запомнилось больше всего?» (отрывок из книги «Пляс нигде»).

Некоторые герои играют, так сказать, вспомогательную роль в сюжете. У меня не было такого намерения — переплести все ниточки… Меня раздражают эти «ружья, которые должны выстрелить», «арка сюжета», которые сейчас изучают на многочисленных курсах creative writing, и потом по этим лекалам создают произведения. Да, я когда-то в университете читал Аристотеля, я знаю, как? по его мнению, должен строиться сюжет, и как он в классическом романе строится. Но поскольку это не классический роман, а все-таки мой собственный, так сказать, мир, в котором я властен давать волю своей фантазии, то у меня это происходит так, как происходит. Некоторые герои оказываются фантомами.

Обратила внимание, что история романа-странствия вашего начинается с шаманских танцев на картине Гуркина, а заканчивается «геронтологическим карнавалом» с красными флагами между ног гигантского Ильича:

«Снега навалило столько, что дворники, бросив лопаты, присоединились к демонстрантам. Хотя по возрасту мне рановато было участвовать в этом мероприятии, я тоже решил выйти на площадь и прогулять флаг поэтического фестиваля ПлясНигде, который зачем-то взял с собой в эту поездку. Для тепла, наверное. Да и вообще, седьмого ноября он вполне уместен возле памятника Ленину. Советский Союз, о котором печалуются коммунисты, такое же эфемерное Нигде, как и мой Пляс».

Вот эти ритуальные танцы в честь тех или иных эфемерных идолов — это символ того, что мы десятилетиями ходим по кругу? И живем в ситуации безвременья? Потому что даже железный занавес, из-за которого мог в СССР заглянуть Натан Фарб, такое чувство, что и не исчезал вовсе, только приподнялся, и не факт, что не опустится опять вновь…

Ну да. Для кого-то — для тех же коммунистов — реальностью остается противостояние запада и нашей родины, ценности марксизма, рабочий класс. Мы это все можем называть иллюзией, для них это — реальность. Так же как для шаманов абсолютно реальны те силы, к которым они обращаются. И ведь благодаря шаманам, мне кажется, в общем-то тысячелетиями и жили коренные народы. И они даже не знали, что они коренные, они просто жили. Это уже потом пришли разные завоеватели-колонизаторы, и обозначили — что вот вы коренные, ваше место где-то вот там — резервация, национальный какой-нибудь округ и прочее. Но до тех пор, пока люди относятся серьезно к своим духам, эти духи существуют.

Ну и серьезность коммунистов, мне кажется, доказывается тем, что Ленин как лежал, так и лежит в мавзолее. И нынешняя твердая вертикальная власть боится его вынести. Потому что она боится, что это станет для нее началом конца.

И история с ленинопадом на Украине стала водоразделом между Россией и Украиной: когда повалились Ленины, оказалось, что Украина — «враждебное России государство», и вообще «продалась Америке», и «ничего страшнее представить себе нельзя». То есть, вот он — тотем, идол, который по-прежнему определяет для очень многих людей в России смыслы, которыми люди живут. Им предлагают другие смыслы, мы их тоже видим — торговые центры всевозможные: потребляйте, берите кредиты, еще потребляйте. Но по мощи с силой большой идеологии, которую олицетворяет коммунизм, это все-таки сравниться не может. Хотя для стороннего наблюдателя эфемерность коммунистической веры также очевидна, как и эфемерность веры камлающего шамана: входит в этот свой экстаз, говорит какими-то голосами, производит большое впечатление на людей, а потом все это заканчивается, ну и мы остаемся в своей повседневной жизни. Где чудес не происходит.

А есть, на ваш взгляд, какие-то способы из этого безвременья выбраться? Ну, кроме того, что описан в книге — когда человек со взглядом «заберите-меня-отсюда» садится на самолет и улетает в страну, где имеет все тоже самое — жилье-работу-зарплату, но глаза у него почему-то становятся счастливыми...

Да, это как раз опыт реальных встреч — когда видишь человека, который стал счастливее, от того, что сменил империю. Как говорил Бродский:

«Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
изменить может только с другим гаремом,
я сменил империю. Этот шаг
продиктован был тем, что несло горелым
с четырех сторон -- хоть живот крести;
с точки зренья ворон, с пяти...»

Но тогда, в эпоху железного занавеса, люди были счастливее нас, потому что они могли это сделать, приложив усилия. Некоторых сажали за это, отказники всякие были — это тоже упоминается в романе, но они могли — могли! — физически переместиться на ту сторону и жить другой жизнью. Сейчас мы этой возможности лишены, глобализация — страшная сила. И переехав в Америку вы автоматически счастливее не станете. Ну то есть у вас, конечно, может измениться состояние духа, но там вам так же, как и здесь надо будет думать о хлебе насущном, и никто не станет петь — о, беженец из-за железного занавеса…

Но в этой книге я решил поискать героев за границей. Если вы обратите внимание, они все практически иммигранты, мигранты, беженцы. Тот же Гуркин — неудавшийся эмигрант, который пожил в Монголии и вернулся в СССР. История Натана Фарба с его предками из России и Румынии. Русские и украинцы, живущие в Париже... В этой пестроте современного нам, глобализованного мира, мне хотелось поискать героев из России. И все-таки мне показалось, что самым интересным героем является американец. Американский еврей, фотограф, с русскими корнями. Тут в какой-то момент наступает неразличимость — кто он и как его вообще считать. Вот есть язык, есть паспорт американский, ну значит, американец. Хотя, если мы начнем его личную историю вглубь просматривать, то увидим, что она сплетена из совершенно не американских материй.

И мне все-таки кажется, что люди, способные к движению, к перемещению в пространстве, к переезду из одной страны в другую — они обладают каким-то более сильным опытом. Они могут прожить две жизни. У них вырабатывается иммунитет к идеологии, к её отупляющему воздействию. У них больше свободы. Это всё очень важные вещи, которых мы сейчас лишены. Потому что оказались в этой пандемической ловушке,— не знаю, как вы, но я полтора года никуда за пределы России не выезжал. И я замечаю, как что-то меняется в моем мироощущении. Что исчезает та легкость, которая была раньше. Что начинаешь более серьезно относиться к тем вещам, которые тебя окружают.

Потому что раньше мы могли так — ах! — сели в самолет завтра и полетели куда-то. И там — другие люди. Там — интересная жизнь. Мы ее сравниваем со своей. Смотрим по сторонам. Нас лишили этой возможности. То есть, откат от 20-летия глобализации настолько сильный, что может быть мы сейчас в другой эпохе уже живем. И в этой эпохе места для свободы воли будет еще меньше. И возможности влиять на происходящее — еще меньше.

Потому что, если уж говорить про шаманские танцы, то смотрите — теперь у нас есть жрецы из ВОЗ, которые возглашают истину. Есть вожди человеческого племени, которые исполняют волю жрецов. И, разумеется, есть (куда же без них) еретики, антиваксеры, которые пытаются бунтовать, и которых вытесняют в какие-то совсем маргинальные формы существования. А мы все, гордо предъявляя на входе в магазин QR-код, будем людьми новой эпохи. В которой у нас все меньше и меньше выбора. И даже то, из-за чего мы переживали 10 лет назад, ущемление свободы в России вертикалью власти Путина, может, в 20-е годы 21 века покажется нам просто ерундой — по сравнению с той тотальностью контроля, который будет за нами осуществляться.

Поддержи ТВ2!