Бывший следователь КГБ: я назову имена палачей

Анатолий Иванович Спраговский (1925-1993) в период реабилитации конца 1950-х — начала 1960-х годов работал следователем Томского управления КГБ. По долгу службы ему приходилось заниматься реабилитацией репрессированных томичей в 30-40-е годы прошлого века. В 1989 году Анатолий Спраговский впервые откровенно рассказал о своей работе в качестве следователя КГБ в 50-60-е годы и своем неожиданном увольнении. В 1991 году его воспоминания под рубрикой «Записки следователя КГБ» опубликовали сразу несколько местных газет. ТВ2 публикует его заметки от первого лица в рамках проекта «XX век. Очевидцы».

Анатолий Спраговский
Анатолий Спраговский
Фото: предоставлено музеем "Следственная тюрьма НКВД"

О себе

Родился я на хуторе недалеко от села Пышкино-Троицкого Первомайского района Томской области в 1925 году. Со слов родителей известно, что в Сибирь они приехали из Белоруссии. Польского языка не знали, и потому не знаю его и я. В свидетельстве о рождении я зарегистрирован русским.


В годы массовых репрессий мой отец Иван Андреевич Спраговский был председателем Ежинского сельсовета, относившегося в то время к Асиновскому району. Мне было тогда 12 лет. Помню, как к нам часто приезжали работники Асиновского НКВД (Салов, Ягодкин). Отец был исполнителем их воли. Не без его помощи производились аресты в 1937-38-х годах в селах Ежинского сельсовета. Уже в период работы в органах КГБ мне удалось ознакомиться с материалами, в которых отец значился агентом органов НКВД. Только это обстоятельство позволило ему спасти себя и своих взрослых в то время братьев: Адольфа, Виктора, Антона, Савелия. Хотя его дядю, Селиверста Петровича Спраговского, расстреляли как «врага народа». В последующие годы отец был на советской и хозяйственной работе. Прошел всю Отечественную войну. После демобилизации в 45-м году стал председателем Пышкино-Троицкого райпотребсоюза, а в 1949 году умер. Мать умерла в 90-м.


Я с 43-го до конца войны находился на военной службе в 27-й учебно-стрелковой дивизии СибВО, затем недолго был на комсомольской работе в Астрахани, а с 47-го по протекции отца был устроен на службу в органах МГБ-КГБ. Прошел годичный курс подготовки в спецшколе МГБ СССР в Ленинграде, с 48-го находился в одном из оперативных подразделений в Москве, затем в Томске, а с 52-го — в следственном отделе УКГБ по Томской области. В 53-м окончил Всесоюзный юридический заочный институт в Новосибирске.


Действовал соответственно той общественно-политической обстановке, которая выпала на мою долю. Вины своей в проведении репрессивных действий по делам, которые мне довелось вести в 50-х годах, не вижу. Подход к квалификации состава преступления по антисоветской агитации в стране трактовался нам свыше, при Сталине — в одной плоскости, при Хрущеве — в другой. Обвинение строилось на основании имевшихся доказательств, и не было нужды измышлять те или иные факты обвинения. В практике следственной работы в мой период не применялись методы физического воздействия на обвиняемых. По отношению к сектантам-иеговистам, чувствую, что имели место перегибы в оценке их общественной опасности. Но так рассматривались их действия идеологами, и соответственно ставились задачи перед следственным аппаратом. Знаю, что в настоящее время некоторые дела на сектантов-иеговистов пересмотрены, и с учетом современного подхода к судьбе верующих идет процесс их реабилитации. Значит ли это, что я должен быть в ответе за те действия? Морально я чувствую себя неловко, но осознаю, что иначе я тогда поступать не мог.


Примерно в таком же положении оказались и бывшие работники НКВД, принимавшие участие в массовых репрессиях в 1937-1938 годах. Однако вина их усугубляется тем, что они измышляли факты обвинения, допускали пытки, истязания и другие недозволенные методы ведения следствия. Народ требует назвать их имена. По мере своих возможностей и памяти в своих воспоминаниях я их назвал и еще назову.

Учеба в школе КГБ

Шел 47-й год. Уже на исходе шестой месяц как я заполнил анкету и отдал начальнику Пышкино-Троицкого райотдела МГБ. Мои сверстники в основном погибли на фронтах Великой Отечественной. Появление в селе в полном здравии родственниками моих друзей воспринималось неприязненно. То и дело слышал упреки в свой адрес: «тыловая крыса» и тому подобное. Решил сенокосную пору провести на лугах села Тарбеево, где косил траву на сенокосилке. В один из дней приезжает вахтер райотдела МГБ Ивашутин с повесткой: срочно явиться в управление МГБ Томска. Поехал. Замначальника отдела кадров, майор Шахматов после непродолжительной беседы предложил ехать в Ленинград на учебу. По какому профилю буду учиться — он не объяснил, а только подчеркнул, что после учебы я буду иметь чин офицера и меня ожидает перспектива хорошей работы.


В конце августа я прибыл в послеблокадный Ленинград. В предписании значилось: воинская часть МГБ СССР номер 500, переулок Смольный, 2. Это напротив Института благородных девиц, рядом со Смольным. Было мне 22 года. О деятельности советской разведки имел представление только по книгам и кино. Все оказалось для меня новым, о чем я даже и не предполагал. Заведение это называлось среди слушателей «Хроповской академией». Полковник Хропов был начальником школы.


Большое трехэтажное каменное здание, обнесенное глухим забором, выдавалось за партийную школу. Внутри забора размещались все хозяйственные службы. На верхнем этаже учебного корпуса – 4-6-местные комнаты для проживания слушателей. Общее число слушателей – 500 человек, делилось на два курса. Один — курс установки, другой — наружной разведки. Кроме общеобразовательных дисциплин — истории КПСС, литературы, предусматривались спецдисциплины: основы секретного фотографирования, спецрадиосредств, использования грима и изменения внешности, автодела, самозащита без оружия, работа с агентурой и тому подобное.

Я был зачислен на курс наружной разведки. Что это такое? При царе это сыщики, филеры, которые осуществляли слежку по заданию властей. От унизительного названия в наше время ушли, и таких людей стали называть разведчиками. Причем в зависимости от качества подготовки устанавливались категории — разведчик, разведчик 2-й категории, разведчик 1-й категории, старший разведчик, начальник группы, затем начальник отделения разведки и так далее. В системе госбезопасности действовали целые управления наружной разведки, а в краях и областях отделы. В Москве, например, при центральном аппарате в 1948 году численность работников наружной разведки доходила до нескольких тысяч человек. Под наблюдение брались не только советские граждане по заданию оперативных отделов, но почти все представители иностранных посольств и прибывшие в СССР иностранцы.


По окончанию Ленинградской школы мне довелось работать в Москве в 1946 году в качестве разведчика 1-й категории. Поэтому я знаю, как подвергались слежке и иностранцы, и советские люди. Деятельность наружной разведки целиком была подчинена интересам служб Центрального аппарата.


Чему учили в Ленинграде? Прежде всего, умению владеть оперативными средствами ведения наружного наблюдения — знать способы секретного фотографирования объекта наблюдения. Тогда в качестве таких средств широко использовались портфели с вмонтированным фотоаппаратом, книги, тросточки с «миноксом», пуговицы на пиджаке или пальто, к которым пристраивался объектив, и другие приемы. Разведчик обязан был знать радиопередающие устройства и применять их в ходе наблюдения. Спецжилеты надевались на себя, и так осуществлялась радиосвязь между разведчиком и центром. Во избежание расшифровки в расчете на объект наблюдения широко использовались средства маскировки. Для этого разведчик обязан был изменять свою внешность с помощью грима, усов, очков, бороды и тому подобное. В школе учили методам изъятия писем и иной корреспонденции, отправляемой объектом наблюдения, а также методам прослушивания телефонных разговоров и организации подслушивающих устройств по месту жительства или работы.

Бывший следователь КГБ: я назову имена палачей
Фото: www.kalasnyikov.hu

Сейчас в печати возникает много вопросов о правомерности подобных акций со стороны госбезопасности. Полагаю, что в большинстве случаев подобные действия противоправны. Однако наши законы позволяют органам безопасности творить беззаконие, а при необходимости задним числом узаконить их. Я имею в виду факты просмотра корреспонденции и подслушивания телефонов, жилищ, служебных кабинетов, номеров в гостиницах и тому подобное. Перед нами ставилась задача — обеспечить наблюдение за объектом и с наименьшей затратой сил установить его связи. Успешное выполнение этих задач зависело от квалификации разведчика.

Именно Ленинградская спецшкола и была призвана готовить высококвалифицированных разведчиков наружного наблюдения. Там мы приобретали навыки вождения автомобиля и получали права на управление им. Учились работе с радиопередающими устройствами, изучали фотодело, правила поведения в обществе, в ресторанах, даже учились бальным танцам. Школа выступала под прикрытием партийной, а весь персонал находился в штатском обличии. Преподавательский состав ходил в гражданской одежде, имел воинские звания от капитана и выше, вплоть до полковника. В специальном ателье для каждого слушателя перед началом учебного года были пошиты индивидуальные костюмы, пальто, кепи и выданы полуботинки. В город на выходной день увольнялись с разрешения начальника курса на определенные часы под легендой слушателей партийной школы. Особое внимание обращалось на безупречное поведение в городе, разборчивость в связях с девушками.

Причастность к партшколе подтверждалась специально выданным удостоверением, а в практической работе каждый разведчик имел возможность пользоваться таким документом, удостоверяющим личность, какого требовала обстановка. В их числе были

удостоверение работника уголовного розыска, студенческий билет, удостоверение служащего любого госучреждения или предприятия. Этими делами занималось специальное подразделение. Бывало, в течение рабочего дня приходилось выступать под вывеской работника уголовного розыска, студента, слесаря, монтера и так далее. Главное требование при этом — не выдать себя. По месту жительства каждый разведчик наружного наблюдения определял для себя легенду, которая позволяла бы ему жить, не выдавая свою причастность к органам госбезопасности. Даже близкие родственники не должны были знать о роде твоей деятельности. Исключалось всякое общение с работниками официальных органов госбезопасности.


За кем следили? Все, кто иначе мыслил, высказывал антисоветские настроения, и те, кто подозревался во всякого рода деятельности, якобы направленной против интересов Советского государства. Иностранцы и их связи находились под слежкой постоянно. Задания на установление наружного наблюдения выдавались оперативными отделами. Ими определялись сроки и время наблюдения, а также задачи в процессе наблюдения вплоть до участия в задержании, аресте. Работники этой же службы осуществляли охрану членов правительства, а на периферии – членов и кандидатов ЦК. Только во времена Хрущева в Томске, да и в других областях, была снята охрана первых секретарей обкома. Словом, наружная разведка в ряду других служб госбезопасности была действенным средством борьбы с инакомыслием. Эта служба действует и в наше время. Не могу судить о ее количественном составе, а в 1949-1951-х годах в Томске она насчитывала до 20 человек.


Теперь о курсе установки Ленинградской спецшколы. Это вспомогательная служба, по численности чуть меньше наружной разведки. Задача установщика — собрать негласно под прикрытием различных документов сведения об интересующем объекте разработки. Задание на установку выдает также оперативный отдел. Установщик обязан собрать максимум данных, как биографических, так и характеризующих лицо, указанное в задании. Сбор таких сведений производится по месту жительства, работы, учебы, то есть там, где обитает объект разработки. Слово «разработка» на языке чекиста означает комплекс оперативных мер, направленных на выяснение истины. Работники службы установки находятся на негласном положении. Каждый из них избирает для себя легенду по месту жительства и для работы, заручившись определенным документом, удостоверяющим личность. Вот вкратце и все о школе в Ленинграде — военной части 500 МГБ СССР. В те времена она ежегодно выпускала до 500 негласных работников наружной разведки и установки органов госбезопасности – младшего офицерского состава. Окончившие школу направлялись в разные точки Советского Союза. Многие оставались в Москве, откуда производилась замена на ГДР.


В августе 49-го года мне предлагалось ехать в ГДР, но в связи со смертью отца я уехал из Москвы в Томск. Три года работы в томской наружке сколь-либо серьезных результатов не дали. Да и весь персонал томского управления, если не считать действий по диссидентам и сектантам, работал вхолостую.

Как в Томске шпионов ловили

В следственный отдел управления КГБ по Томской области (тогда еще МГБ — прим. автора) я пришел в 1952 году. Первое время проходил стажировку, присутствуя на допросах обвиняемых у таких уже опытных следователей, как Елсуков Павел Макарович, Челноков Константин Павлович, Зоткин Виталий Матвеевич. Начальником следотдела был подполковник Петр Илларионович Солдатов. Обычной для того периода была атмосфера шпиономании. Нагнеталась и утверждалась вера в наличие классовых врагов, с которыми надлежало вести ожесточенную борьбу.


Естественно, как и весь аппарат управления, я в это искренне верил. Первым для меня живым делом, по которому следствие вел Зоткин, было дело по обвинению Лалетина Федора Пименовича в принадлежности к американской разведке. Я впервые в жизни тогда увидел живого «шпиона» и даже присутствовал на допросах. Этому делу придавалось особое значение, непосредственно его курировал Степан Адамович Прищепа, бывший в то время заместителем начальника управления, в звании полковника. Окончательно отшлифованные протоколы ежедневно представлялись руководству.

Бывший следователь КГБ: я назову имена палачей
Фото: base.memo.ru

Обвиняемый Федор Лалетин был учителем. Когда почуял, что его могут «взять», решил покинуть Томск. С поезда его и сняли. На допросе вел себя вполне спокойно, рассказал свой жизненный путь. О пребывании за границей в Харбине, о своих детях – сыне и дочери, проживающих в Америке, переписке с ними с применением специально разработанного кода и шифра и об обстоятельствах его вербовки американской разведкой. Причем никаких мер морального или физического воздействия со стороны следователя к нему не применялось. Это я могу свидетельствовать определенно. Из показаний Лалетина вытекало, что, будучи завербованным американской разведкой, он занимался сбором данных шпионского характера, которые сообщая в письмах по специальному коду. В разное время он завербовал семь человек из числа советских граждан, создав, таким образом, резидентуру и став резидентом американской разведки. В числе завербованных им агентов он назвал профессора Ревердатто, академика Владимира Филатова — известного в стране хирурга по глазным болезням, некоего Кузнецова из Красноярска. Других не помню.


Как видите, дело приобрело серьезный характер. Одно за другим летели спецсообщения в Москву. Мне приходилось оставаться с Лалетиным в кабинете Зоткина, пока тот докладывал руководству результаты очередного допроса. Отношения между нами были доверительные, и Федор Пименович как бы с издевкой говорил: «Пусть Зоткин готовит дырку в кителе. За меня он получит орден Ленина». Он говорил это и в глаза Зоткину. Последний торжествовал. Ведь в практике работы управления это было первое дело, по которому удалось поймать и изобличить «живого» резидента американской разведки. В качестве вещественных доказательств к делу приобщалась записная книжка, изъятая у Лалетина, в которой были записаны данные в отношении Ревердатто, Филатова, Кузнецова и других завербованных им агентов. Прилагались разработанный им шифр, с помощью которого кодировалась переписка, и сами письма, изъятые при аресте. По логике вещей надлежало проверить правдоподобность показаний Лалетина о вербовке агентов. Запросили Москву. Нам посоветовали пока не трогать их.


Зоткин составил обвинительное заключение по делу и направил все материалы на утверждение в Военную прокуратуру СибВО, выделив в отдельное производство данные на завербованных Лалетиным агентов. Однако это было уже в конце 1952 года или же в начале 1953-го. Изменился подход к подобным делам в органах прокуратуры. Военный прокурор СибВО возвратил дело по обвинению Лалетина и предложил привлечь одновременно и названных им агентов. Всех, кто был задействован по этому делу в управлении, охватило чувство растерянности. Зоткин к этому времени был откомандирован на учебу в Высшую школу в Москву, получив солидное вознаграждение за дело Лалетина. Для проведения дальнейших следственных действий дело передали старшему следователю К. П. Челнокову. По согласованию с центром было принято решение этапировать Лалетина в Москву и командировать туда Челнокова со всеми материалами по делу.


Как затем мне стало известно, Лалетин от своих показаний отказался. Он пояснил, что весь этот сценарий попросту разыграл. Проживая в Томске, он постоянно чувствовал, что им интересуются органы госбезопасности как иммигрантом из Харбина. Проверил свои подозрения на переписке и на приставленных к нему лицах. Считал, что в Томске ему будет бесполезно доказывать обратное, и рассчитывал на объяснения в центре. В Москве Лалетин заявил, что принадлежность его и названных им лиц к американской разведке является плодом фантазии, в основу которой он положил страницы детективной литературы. С Филатовым, Ревердатто и другими он в контактах не бывал, знал их по публикациям в печати.


Чем же закончилось это дело? Лалетин был направлен в институт имени Сербского, где было дано заключение о его «психической неполноценности», и дело в отношении его производством было прекращено. Прищепа и ряд других оперативных работников были наказаны в административном порядке. Зоткин продолжал учиться в Высшей школе, а для меня это дело стало поучительным при дальнейшей работе.


В дни, когда радио объявило о болезни Сталина в 1953 году, я находился в командировке по проверке жалобы одного из осужденных в Туганском районе. Автотранспорта тогда в нашем распоряжении не было. За световой день я доехал на лошади, запряженной в кошевку, до Томска и утром явился в следотдел. Секретарша известила о сборе в кабинете П. И. Солдатова. Уже было известно, что умер Сталин. Солдатов, отвернувшись от нас к окну, стоял и плакал. У остальных работников состояние было тоже понурое. Когда подчиненные собрались, Солдатов, пользуясь данными радио, сообщил о смерти Сталина и призвал к повышению политической бдительности в эти скорбные дни. Только мы разошлись по своим кабинетам, как следователь Владимир Болдуев получил срочное задание по расследованию дела, связанного со смертью Сталина. Суть его была в следующем. Рядом с нашим зданием управления (ныне онкологический институт) был городской базар. Когда в стране объявили траур, то люди на базаре были охвачены всеобщим горем, плакали. А один инвалид Великой Отечественной войны (назовем его Новиковым – фамилию сейчас не помню), без ног, двигаясь по базарной площади на коляске, громко кричал: «Дураки, чего вы плачете?» — и дальше следовала нецензурная брань в адрес Сталина. Новиков был в состоянии алкогольного опьянения. Дежурному по управлению поступил сигнал об этом.


В течение одних суток Болдуев провел необходимые следственные действия по задержанию, аресту и допросу Новикова, выявил и допросил ряд свидетелей и направил дело на рассмотрение облсуда по признакам статьи 58-10 УК РСФСР. На следующий день за антисоветскую агитацию Новиков был осужден на десять лет исправительно-трудовых лагерей. Вот таким образом реагировали тогда карательные и судебные органы на смерть Сталина.

Здание областного онкодиспансера, в котором раньше располагался отдел милиции
Здание областного онкодиспансера, в котором раньше располагался отдел КГБ
Здание областного онкодиспансера, в котором раньше располагался отдел милиции Здание областного онкодиспансера, в котором раньше располагался отдел КГБ

Вскоре прошла реорганизация в органах МГБ и МВД, состоялось совещание оперативного состава вновь созданного управления КГБ, на котором начальник управления Н. С. Великанов доложил о новых задачах и о контроле партийных органов за деятельностью КГБ. Статья 58 УК продолжала поглощать тех, кто был не согласен с линией партии или враждебно отзывался о ее руководителях.

Шпион из белой бороды

В начале 50-х годов развернулось строительство гиганта атомной энергетики в Томске. Это в 30 километрах от города. Стройка называлась, вернее, зашифровывалась, под почтовый ящик № 5. Затем, с пуском основных объектов, предприятие значилось под названием п/я 153, а в последнее время — «Сибирский химический комбинат». В народе и сейчас называют «пятый почтовый». Это событие внесло определенные изменения в деятельность органов КГБ. Нужно было обеспечить режим секретности, допуск трудящихся на работу, охранные мероприятия и прочее. Зарубежные радиоголоса вещали о строительстве в районе Белой Бороды (пос. Белобородово) секретных объектов по созданию атомного оружия. Источник информации не был известен. Оперативный отдел управления КГБ предпринял серию розыскных мероприятий по выявлению агента иностранной разведки. Потенциальным шпионом считался каждый гражданин, побывавший за рубежом. На его разработку и направлялись усилия КГБ.

Жилой поселок, выросший рядом со строящимся комбинатом
Жилой поселок, выросший рядом со строящимся комбинатом
Фото: atomsib.ru

Одним из таких предполагаемых шпионов оказался Константин Анатольевич Каргин, работавший начальником управления капитального строительства предприятия п/я 5. До прибытия в Томск он был в США. В процессе разработки версии Каргина были собраны материалы, свидетельствующие о том, что на площадке «Предзаводская» скопилось стоимостью в несколько миллионов неустановленного промышленного оборудования. Оно годами простаивало под открытым небом, подвергалось коррозии и в отдельных случаях разукомплектовывалось. Именно Каргин был тем должностным лицом, которое обязано было обеспечить сохранность этого оборудования и его монтаж. Начальник УКГБ Степан Прищепа, начальник отдела Яковлев — полковник, обслуживающий п/я 5, и начальник отделения Михаил Леонтьевич Портный, ставший затем начальником отдела, приняли решение об аресте Каргина и привлечении его к уголовной ответственности за вредительство по ст. 69 УК РСФСР. Прямых доказательств о его шпионаже добыто не было. Указанная выше тройка где-то в 57-58-м году пригласила меня в кабинет Прищепы и поставила задачу разоблачить Каргина как шпиона американской разведки, якобы проводившего вредительскую деятельность на предприятии.


Портный передал мне имевшиеся у него материалы, и я затем вынес постановление о принятии дела к своему производству и возбуждении уголовного дела. По указанию Прищепы я подготовил спецсообщение на имя Председателя КГБ СССР, в котором авансом сообщалось, что в УКГБ по Томской области разоблачен шпион американской разведки Каргин. Так было принято в те годы, и этим подчеркивалась роль руководства управления в достигнутых успехах, а Прищепе это нужно было особенно для получения звания генерала. Но операция по поимке шпиона провалилась. На посту прокурора почтового ящика оказался честный и принципиальный старший советник юстиции Павел Иванович Осыпкин. Я передал ему все имевшиеся у меня материалы на Каргина для изучения и получения санкции на арест. Прокурор санкции на арест Каргина по признакам ст. 69 УК РСФСР не дал.


Прямо так и заявил, что у нас наступили не те времена. При этом Павел Иванович разъяснил, что ответственность за порчу установленного оборудования по указу должны нести директор и главный инженер предприятия. Что касается вредительства и причастности Каргина к иностранной разведке, «это лишь ваши предположения, не имеющие конкретных доказательств. Сам факт пребывания за границей не может служить основанием для обвинения в шпионаже». Я, конечно, вполне был согласен с мнением прокурора. Однако Прищепу, Яковлева и Портного это не устраивало. Были предприняты попытки обойти Осыпкина и получить санкцию Москвы. Однако из объяснений руководства комбината и строителей вытекало, что установить промышленное оборудование было нельзя, поскольку строители отставали со сдачей в эксплуатацию строящихся объектов. Словом, отмечались те же пороки, что и в настоящее время. Виновным в конечном счете оказался замминистра среднего машиностроения Завенягин.


После очередного спецсообщения в Москву о ходе расследования этого дела мне было предложено направить его в адрес первого спецотдела КГБ СССР. И, как оказалось, с концом. Дальнейшая судьба его мне не известна. Каргин, будь это несколько раньше, мог бы, как и многие, стать жертвой произвола КГБ. Спасла принципиальная позиция прокурора Осыпкина. Вы спросите, а что же ты как следователь предпринял для соблюдения законности? Да, я предпринял все возможное, чтобы установить истину. Поднял массу документов из переписки по ходу строительства объектов, о сроках поставки оборудования, провел ряд других следственных действий, которые давали основание освободить Каргина от ответственности, чем вызвал очередной гнев против себя со стороны руководства. Каргина сейчас уже нет в живых.

Невинные жертвы

В 1953-1956 годах внимание КГБ обратилось на сектантов-иеговистов из числа спецпереселенцев из Молдавии, проживающих в Асиновском, Пышкино-Троицком (ныне Первомайском), Зырянском и Туганском районах Томской области. Оперативный отдел Управления КГБ вел разработки по этой категории людей.


С позиции того времени представлялось, что сектанты-иеговисты противодействовали общественно-политическим мероприятиям, проводимым в стране. Они отказывались от службы в Советской армии, от подписи на госзаем, от участия в выборах. Деятельность иеговистов действительно носила организованный, конспиративный характер. При арестах активных участников было изъято много иеговистской литературы, издаваемой за рубежом, например, журнал «Башня Стражи», самодельная типография, изготовленная в

городе Асино, и другие доказательства. В числе арестованных помню Лунга Николая, Бурлаку Михаила, Култасова Петра. Берча Федора по Пышкино-Троицкому району; Кекутиса и Юргиса по Туганскому району и Пытня по Асиновскому району. Всего в течение трех-четырех лет было арестовано свыше 30 человек. Мне пришлось вести расследование по делам Лакатуша Михаила и Култасова Петра из Пышкино-Троицкой группы сектантов, а также по делу Кекутиса и Юргиса из Туганского района. Для того чтобы доказать реакционный и антисоветский характер их деятельности, по делам проводилась идеологическая экспертиза, которая делала свои выводы из анализа изъятой у иеговистов литературы и переписки.

Шапка «Спецсообщения о проведении профилактической работы среди сектантов-иеговистов», 1957 год
Шапка «Спецсообщения о проведении профилактической работы среди сектантов-иеговистов», 1957 год
Фото: Денис Карагодин

Как правило, все обвиняемые не отрицали своей причастности к организации Бога Иеговы и работы по распространению иеговистского вероучения. Для проведения экспертизы привлекались видные ученые томских вузов. Все дела рассматривались затем Томским областным судом, и, как правило, каждый из обвиняемых приговаривался к 25 годам лагерей.

Рассматривая дела иеговистов с позиций сегодняшнего дня, конечно, принимаемые тогда к сектантам меры можно считать слишком суровыми. Но об этом судить не мне. Я делал то, что от меня требовалось. Должен заметить, что при допросах никаких мер физического воздействия к арестованным не применялось. Хотя иеговисты — народ довольно упрямый. На откровенный разговор шли спустя 30-40 дней после ареста. А в первое время на все вопросы твердят: «Это теократическая тайна, о которой знает бог Иегова и его сын Иисус Христос». Ну, и при каждой беседе уверяли, что скоро будет огненная война – Армагеддон, в которой все неверующие погибнут, а верующие будут жить в раю.

Дело Яковлева-Великого

Особый след в моей работе оставило дело по обвинению Яковлева-Великого в измене Родине и карательной деятельности в годы Отечественной войны. Занимался я им где-то в 1957-58 годах. Работник оперативного отдела Георгий Ильин по спискам лиц, объявленных во всесоюзный розыск государственных преступников, установил проживающим в поселке Батурино Асиновского района Томской области Яковлева. Имя и отчество сейчас не помню. По данным розыска Яковлев-Великий с первых дней Отечественной войны, изменив Родине, поступил на оккупированной территории полицаем в немецкую команду, где истязал советских граждан, вел расстрелы.


Ильин провел опознание Яковлева по фотокарточке через его жену, бывшего одноклассника и получил свидетельские показания о карательной деятельности Яковлева в годы войны. Все указывало на то, что Яковлев, технорук леспромхоза, проживающий в Батурино, это тот Яковлев, что объявлен в розыске. Материалы розыска поступили в мое производство для ареста Яковлева и дальнейшего следствия по его делу. Совместно с руководством управления было принято решение — перед арестом Яковлева провести негласное опознание его женой и одноклассником по школе, для чего они были вызваны в Томск с Украины. Я с группой работников и вместе со свидетелями, прибывшими для опознания, выехал в Батурино. С директором леспромхоза договорились провести оперативное совещание с участием Яковлева, технорука леспромхоза, где в зависимости от обстоятельств и произвести задержание. До начала совещания жена Яковлева и его одноклассник заняли места среди работников конторы таким образом, чтобы можно было видеть всех, проходивших на совещание в кабинет директора.


И вот на пути в кабинет появился Яковлев. По внешнему виду жены стало ясно, что она встретила своего мужа, которого не видела свыше 15 лет, и узнала его. С ней было обусловлено, что при опознании она должна сдержаться и не выдать себя. Одноклассник тоже узнал Яковлева. Однако сам Яковлев, проходя мимо свидетелей, не обратил на них внимания и был спокоен. Пока шло совещание, я обменялся впечатлениями со свидетелями о произошедшей встрече. Оба они утверждали, что опознали Яковлева. Сомнений после этого у меня не осталось. Я принял решение предупредить директора ЛПХ, чтобы после совещания он оставил в кабинете Яковлева для беседы. Что и было сделано.


Как только люди стали выходить с совещания, я вместе с понятыми вошел в кабинет директора. Там я задал Яковлеву несколько вопросов производственного характера и объяснил директору цель своего визита. Когда Яковлев увидел ордер на арест, он несколько растерялся. Однако на проведенных тут же в конторе ЛПХ опознаниях категорически отрицал знакомство со свидетелями, то есть с женой и одноклассником. Он уверял, что впервые их видит, а изменническая карательная деятельность, о которой они рассказывают, является плодом их фантазии. Жена Яковлева, потеряв дальнейшую выдержку, соскочила со своего места, быстро подошла к нему и ударила по лицу, выкрикнув при этом все, что у нее наболело на душе. Она тут же рассказала об обстоятельствах знакомства с Яковлевым, как поженились, как жили до начала оккупации в сельской местности, и затем о том, что ей стало известно после измены Яковлева Родине. В довершение ко всему сказанному она назвала особую примету, которая должна быть у Яковлева на пятке правой ноги — небольшой шрам. Все, о чем говорила свидетельница, Яковлев отрицал и утверждал, что эту гражданку он видит впервые. Для проверки особой приметы из числа медработников местной больницы я назначил экспертизу. После освидетельствования Яковлева эксперты дали заключение, что на пятке правой ноги у Яковлева действительно имеется шрам. На вопрос о происхождении шрама Яковлев пояснил, что еще в детстве, прыгая через окно, он наступил на сломанную стеклянную бутылку, отчего и образовался шрам. При наличии такого, казалось бы, убедительного факта у меня окончательно утвердилось мнение, что ошибки в опознании личности Яковлева нет. Тем более оно подкрепилось и при проведении очередного опознания его одноклассником. Этот свидетель, как только ему представилась возможность опознать среди сидящих трех мужчин знакомого ему человека, тут же подошел к Яковлеву, назвал его по имени и с упреком опросил, как это он мог изменить Родине и совершить такое преступление. В ответ Яковлев сделал удивленное выражение лица, утверждая, что свидетеля, который опознает его как одноклассника и говорит о его преступной деятельности, он видит впервые.


Все мы склонились к мысли, что Яковлев стал на путь отрицания своей вины, не считаясь с собранными по его делу доказательствами. По возвращении в Томск я вынес постановление о возмещении свидетелям расходов, связанных с их вызовом, а Яковлеву объявил обвинение в измене Родине и его карательной деятельности в годы войны. В моем распоряжении были не только показания этих двух свидетелей о преступлениях Яковлева, но и еще некоторых граждан Украины, которые знали о его делах в годы войны. Последовательно на протяжении двух месяцев — срок, установленный для ведения дела — я с использованием имевшихся материалов пытался изобличить Яковлева, то есть доказать ему, что его отказ от признания приведенных фактов голословен. Ведь в опровержение он ничего не мог привести. Естественно, что ход расследования по делу наблюдался прокурором и руководством управления. Когда материалы были исследованы, надлежало предъявить все производство по делу Яковлеву и объявить ему об окончании следствия и передаче дела по подсудности. В итоге выходило, что виновность Яковлева по всем пунктам предъявленного обвинения была доказана, однако несмотря на всю очевидность и бесспорность этого, он голословно все отрицал. В день, когда я представил Яковлеву для ознакомления все производство, он сделал совершенно неожиданное заявление. Настоящая его фамилия – Великий, а не Яковлев. Тот Яковлев, который обвиняется в названных преступлениях, — другой человек, очевидно, по внешним признакам очень похож на него.

Фамилию Яковлева он взял как легко запоминающуюся, сохранив за собой имя-отчество, действительно ему принадлежащие. В годы войны он — Великий — тоже совершил преступление: дезертировал из армии. Долгое время скрывался под фамилией Яковлева, а после войны, боясь разоблачения, приехал в Сибирь и спокойно работал в леспромхозе. В Батурине он завел семью — жена и двое детей. Далее Яковлев назвал всех близких его родственников, которые проживают в Кировограде и не знают о его судьбе, равно как и он о них. По нашему запросу в Кировограде были выполнены все необходимые следственные действия по перепроверке заявления Яковлева. Его родители, жена, уже настоящая, и другие жители Кировограда полностью подтвердили показания Яковлева. Известие о том, что через 15 лет их сын объявился, вызвало неописуемый восторг. Скрываясь как дезертир из армии в течение многих лет, Яковлев не знал, что эти лица были давно амнистированы. Только боязнь расплаты за это преступление не позволяла ему pacкрыться сразу после ареста.

Проведенная проверка подтвердила факт дезертирства Великого из армии. Как дезертир, он тоже значился в розыске. Однако после амнистии розыск был прекращен, а Великий продолжал скрываться. По вновь открывшимся обстоятельствам дело по обвинению Яковлева было дальнейшим производством прекращено. Ему восстановили прежнюю фамилию Великий и дали возможность выбора места жительства. После того как Великий съездил к родителям и прежней жене в Кировоград, он принял решение вернуться к

новой семье в Батурино. Что и сделал. Уже после возвращения из Кировограда Великий попросил о встрече. Он выразил благодарность за благополучный исход его дела. Он был просто счастлив! Меня в этом деле радует то, что мы исключили возможность невинной жертвы. Оказывается, бывают в жизни ситуации, когда люди могут добросовестно заблуждаться, признавая одного за другого, как это было в деле Яковлева-Великого. Ведь удивительное сходство двух незнакомых людей могло оказаться роковым для одного из них. А шрам на пятке? Видимо, у настоящего Яковлева он тоже был, только происхождение его осталось для нас неизвестным.

О репрессиях 30-х годов

Особого внимания заслуживают дела по обвинению целого ряда научных работников Томского политехнического института и Томского электромеханического института инженеров транспорта. Основная часть из них пересматривалась мною. Помню среди них фамилии Усова, Баженова, Котюкова. Если поднять одно из этих дел, то сразу же выявится круг всех остальных. Обвинения по этим делам были также надуманными, хотя «показания» всех обвиняемых перекрывались «признаниями».


Роковую роль по делам работников ТЭМИИТа сыграл Федосеев Лука Григорьевич, протокол допроса которого приобщался почти к каждому делу на этих работников. Лука Федосеев, будучи секретарем парткома института, давал показания о том, что они (обвиняемые) придерживались иных, кажется, троцкистских или зиновьевских взглядов. Этого было достаточно, чтобы обвинить, скажем, Баженова, в причастности к контрреволюционной правотроцкистской организации. Полагаю, что через эти вузы «Мемориал» легко может установить всех лиц, осужденных в 1937-38 годах, а УКГБ может дать развернутую справку по сути обвинения каждого из них. Неплохо бы взять копию допроса Луки Федосеева и на его примере показать, как на костях других он обеспечил свое благополучие, дойдя до высокой партийной должности секретаря Томского обкома КПСС.

Федосеев Лука Григорьевич – агент Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР, фото на памятнике
Федосеев Лука Григорьевич – агент Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР, фото на памятнике
Фото: karagodin.org

Теперь о Колпашевском Яре. Из публикаций в газетах видно, что вымывание трупов расстрелянных в 1937-38 годах в Колпашеве началось в 1979 году. Смею утверждать, что этот процесс начался еще весной 1959 года. В то время я находился в командировке в Колпашеве по вопросу реабилитации, видел, как Обь подмывала яр, где ранее был забор у здания НКВД, и по реке плыли останки прежнего захоронения. Тогда обсуждался вопрос об укреплении этой части яра бетонным ограждением, но пришли к выводу, что будет очень дорого и нет необходимой техники. На время половодья были выставлены дежурные пикеты около яра, чтобы не допускать любопытных.

Подсадная утка

В статье «Красного знамени» от 29 января 1989 года «Свидетельства человека, прошедшего ад сталинских лагерей» живой свидетель тех беззаконий Владимир Капишников упоминает некого Пушнина: «утром нас поднял «староста» Пушнин, арестант-уголовник, и провел

«профилактическую» беседу: «Беспрекословно требую подписывать любую бумагу, которую предъявит следователь Галушки. Иначе будете иметь дело со мной».


Это тот самый Иван Пушнин, агент органов НКВД, искусственно создавший «Партию народных героев Польши», которому по ходатайству НКВД заменили расстрел десятью годами. В 37-38 годах его использовали в качестве и провокатора, подсаживая в камеры к заключенным. По целому ряду дел того периода, следствие по которым вел Великанов Николай Сергеевич, начальник отделения Томского горотдела НКВД, проходила фамилия «подсадной утки» Пушнина. Именно Великанов направлял тогда деятельность Пушнина, поручал ему ведение дел, то есть допрос обвиняемых, и Великанов же сумел избавиться от Пушнина, отправив его по этапу для отбытия наказания, кажется, под Магадан.

Бывший следователь КГБ: я назову имена палачей
Фото: ru.openlist.wiki

Ширма закрыта

Чтобы не быть голословным в своем повествовании, я решил подтвердить события, о которых пишу, изучением конкретных дел, к которым имел доступ еще в пятидесятых годах. Потребовалось поднять дело бывшего начальника Томского НКВД Овчинникова Ивана Васильевича, Пушнина Ивана и других. Только исследовав дело Овчинникова, можно понять, как развертывались массовые репрессии в 37-38 годах в Томске и Нарымском окружном отделе НКВД. Полагая, что настал период гласности и правдивого освещения истории прошлого, в феврале 1990 года я обратился в УКГБ по Томской области, познакомил со своими воспоминаниями Юрия Петрухина, подполковника, начальника сектора учета, и попросил поднять названные дела.


Но мне отказали в рассекречивании этих дел. Очевидно, есть еще люди, которым это не выгодно. Потребуется какой-то период времени, чтобы были раскрыты архивы НКВД.

Анекдот

В делах, по которым проходили колхозники, основными пунктами обвинения были рассказанные анекдоты. Они квалифицировались как клевета на колхозный строй. Помню, например, такой анекдот: Сталин, Черчилль и Рузвельт ехали по дороге. Путь им преградил бык и, несмотря ни на какие уговоры, с дороги не уходил. Черчилль обещал ему вольготные пастбища в Шотландии, Рузвельт обещал отправить в Соединенные Штаты. Однако бык упорно стоял. Тогда Сталин, обращаясь к быку, произнес: «Уходи, а не то в колхоз отправлю». Бык, испугавшись, тут же освободил путь. За подобные анекдоты многие поплатились жизнью.

Я судим, и ты судим

А вот как учительницу обвинили в контрреволюционной агитации. На уроке русского языка она развесила плакаты перед учениками со спряжением глагола «судим» и пояснила, как спрягается этот глагол: я судим; ты судим: он судим; мы судимы; вы судимы; они будут судимы. Дальше – немного фантазии следователя, чтобы подобные объяснения возвести к фактам практической подрывной деятельности со стороны учительницы.


В каждом конкретном деле факты подрывной или вредительской деятельности подбирались в зависимости от рода занятий арестованных. Если были работники ТЭЦ, то измышлялись факты о вредительстве (взрыв котла, вывод из строя труб). Многие жители Томска были обвинены в разрыве дамбы на берегу Томи в районе Черемошников, в результате чего был якобы затоплен город. Тот, кто имел отношение к сельскому хозяйству, обвинялся в заражении лошадей чесоткой, коров — ящуром, конюхи — в выводе из строя сбруи, телег. А бывшие кулаки – в сознательном или умышленном уничтожении ранее принадлежавших им сельхозмашин (молотилок, сеялок, веялок), поджогах. Работавшие на Асиновском льнозаводе – во вредительстве путем поджога льна, вывода из строя машин и оборудования.

Подвели под категорию

Участь поляков в Сибири так же печальна, как и судьба многих других наций, подвергнутых геноциду в собственной стране. Еще до начала массовых репрессий в Томске в 32-33 годах была уничтожена группа поляков, целое поселение беженцев, по обвинению в принадлежности к так называемой «Партии народных героев Польши». Дело это было сфальсифицировано бывшим работником Томского горотдела НКВД Федоровым и его агентом — провокатором Пушниным. Когда Иван Овчинников, бывший начальник Томского горотдела НКВД, в начале 37-го года вернулся из Новосибирска с краевого совещания руководящих работников Запсибкрая, в Томске началась работа по составлению списков на «контрреволюционный элемент», подлежащий изоляции. Под эту категорию подходили и поляки, проживающие в Томске и районах Запсибкрая, куда большая часть из них приехала с запада во время голода на Украине и Белоруссии. В списки включались в основном мужчины в возрасте от 17 лет и старше. Попадались и женщины. Судя по содержанию предъявленного обвинения, наличие контрреволюционной организации, ее масштаб и организационное строение были разработаны в недpax краевого управления НКВД в Новосибирске. Названа она была «контрреволюционной Польской организацией Войсковой», созданной вторым польским генштабом. Сокращенно «ПОВ». Вот эта мнимая организация и поглотила основную массу поляков в 1937-38-х годах.


Во главе «заговора» был якобы ксендз Юлиан Гронский. Дело по обвинению Гронского, как и всех других, тоже было сфабриковано. По территориальному признаку были составлены списки поляков, а затем произведен их арест. Обвинение предъявлялось стандартное, то есть в принадлежности к контрреволюционной «Польской организации Войсковой».

Прихожане-католики храма железнодорожной станции Тайга. В центре третий слева — католический священник Юлиан Гронский, арестован в 1931 г.
Прихожане-католики храма железнодорожной станции Тайга. В центре третий слева — католический священник Юлиан Гронский, арестован в 1931 г.
Фото: предоставлено музеем "Следственная тюрьма НКВД"

Измышлялась и вменялась в вину и «практическая деятельность» обвиняемого, в зависимости от того, какое положение он занимал в обществе до момента ареста. Как правило, все обвиняемые «признавали» предъявленное обвинение и на каждой странице внизу текста, отпечатанного на пишущей машинке, ставили свои отпечатки пальцев. Ведь основная масса арестованных — это неграмотные, забитые нуждой мужики. Как было установлено, протоколы допроса следователи готовили заранее. К делу приобщались копии протоколов допроса других обвиняемых, также отпечатанных на машинке, из текста которых видно, что «признательные» показания обвиняемых перекрываются.


И так по каждому делу, как одиночному, так и групповому. Оно начиналось со справки, составленной сотрудником НКВД, где в категорической форме указывается, что, например, Лещинский является участником контрреволюционной «Польской организации Войсковой», затем один-два протокола допроса обвиняемого, копия протокола допроса обвиняемого, копия протокола допроса другого обвиняемого, небольшое обвинительное заключение, и в конце дела приобщалась выписка из решения тройки УНКВД о расстреле.

Преданы партии и правительству

Теперь о фальсификаторах дел. Конечно, основная масса этих личностей вымерла, многие были расстреляны (по некоторым данным, 20 тысяч работников органов НКВД было расстреляно – это по Союзу). Вместе с тем многие бывшие фальсификаторы в пятидесятых годах оставались на службе в органах КГБ с повышением в должности и звании. В УКГБ по Томской области в период 1952-1960 годов мне пришлось работать с такими бывшими фальсификаторами, как Великанов Николай Сергеевич, Прищепа Степан Адамович, Печенкин Иван Николаевич, Казанцев Павел Авдеевич, Лев Абрам Исаакович, Салтымаков Дмитрий Кондратьевич. Я знал работавших в то время в управлении МВД Большакова Ирана Васильевича, Карпова Сафрона Петровича, Смирнова Александра Васильевича, тоже бывших фальсификаторов. Все они, как я полагаю, были преданы партии и правительству и действовали с учетом политической обстановки и по указаниям сверху. Очевидно, это присуще было всем живущим в тот или иной период существования страны.

Смена в руководстве партии и страны и линия, проводимая во всех направлениях политической, экономической или общественной жизни, всегда находили поддержку и одобрение в народе. Так было при Сталине, Хрущеве, Брежневе и теперь и при Горбачеве. Инакомыслящие преследовались. Как будет сейчас – время покажет.


Фальсификаторы того периода объясняли свои действия требованиями политической обстановки, когда в основе их мышления была навязанная Сталиным теория «обострения классовой борьбы». Не прояви они усердия в борьбе с «классовыми врагами», самих бы обвинили в пособничестве «врагам». В протоколах допросов часто встречались фразы: «Врагу свойственно запираться», «Враг не дремлет», «Враг хитер». Поэтому, занимаясь фальсификацией следственных дел, они сумели выжить, пройти тот тяжелый жизненный путь и, каждый по-своему, завершить его. Где-то в 1959-1960 годах правительство СССР приняло решение о сокращении на 50 процентов пенсии работникам, скомпрометировавшим себя на службе в органах НКВД. Думаю, большего с них взять нельзя.


Что же касается пребывания фальсификаторов в партии и продолжения их работы в органах КГБ, этот вопрос вызывал непреодолимое стремление не только во мне, но и у других работников, постигших истину, исключить их из партии и уволить из органов. Жизнь показала, что в решении этого вопроса я поспешил, за что серьезно поплатился. Оснований для предания суду бывших фальсификаторов мы не найдем. А назвать имена, кроме тех, о которых уже упоминал, постараюсь: по Томску это Антон Карташев, Георгий Доценко, Георгий Горбенко. В 50-годах Антон Карташев работал в Томской коллегии адвокатов; Доценко — начальником управления топливной промышленности облисполкома; Горбенко — директором Томского коммунально-строительного техникума.

Оперуполномоченный 3-го отдела Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР Георгий Горбенко, 1938 год
Оперуполномоченный 3-го отдела Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР Георгий Горбенко, 1938 год
Фото: karagodin.org

По Нарымскому окружному НКВД я называл Карпова Сафрона Петровича. Он живет сейчас в Томске-7, занимается пчеловодством на своей даче в Протопопово. Ведешкин Иван Федорович тоже в Томске-7, пенсионер. При встречах со мной от разговоров о прошлом уходит. Начальник окружкома НКВД Мартон был осужден, а его заместитель Галдилин тоже был арестован, но впоследствии освобожден. Его мне приходилось допрашивать по делам того периода.


Другие фамилии я просто забыл. В Асиновском районе действовали Салов и Ягодкин. Что же касается других бывших ответственных работников УКГБ по Томской области из числа фальсификаторов, могу сказать следующее: Николай Великанов где-то в 1953-1954 годах с должности начальника управления МГБ был переведен в Ригу в звании полковника, где был председателем КГБ республики, впоследствии стал генералом. Затем, по слухам, погиб в автокатастрофе. Его делом занималась военная прокуратура, после чего он был лишен всех наград и звания.

Начальник управления УМГБ-УМВД-УКГБ по Томской области  Николай Великанов, погиб в 1981 году
Начальник управления УМГБ-УМВД-УКГБ по Томской области Николай Великанов, погиб в 1981 году
Фото: предоставлено музеем "Следственная тюрьма НКВД"

Степан Прищепа, сменивший Великанова на руководящем посту, в 60-м был освобожден от должности начальника УКГБ по Томской области и до лета 88-го работал зав. спецкафедрой в институте подготовки кадров Минсредмаша в Обнинске, а затем умер. Лев Абрам Исаакович, подполковник в отставке, проживал в Томске по улице Беленца и недавно также умер. Печенкина, Казанцева, Салтымакова в живых нет. Большаков Иван Васильевич в последние годы жизни был начальником управления МВД по Томской области, умер в пятидесятых годах.

Сотрудник Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР Лев Абрам Исаакович
Сотрудник Томского ГО УНКВД по НСО ЗСК СССР Лев Абрам Исаакович

О начальнике - фальсификаторе уголовных дел

В конце 1960 года помощник военного прокурора СибВО Иван Абрамович Ларионов предоставил мне возможность ознакомиться с материалами фальсификации в 1938 году дела на работников наркомата внешней торговли бывшим в то время оперуполномоченным в Москве Степаном Прищепой. Это обстоятельство меня сильно поразило. Никто из нас не думал, что Прищепа причастен к делам такой категории. Оказывается, как и многие другие, Прищепа сфабриковал групповое дело по обвинению работников Внешторга в причастности к японской разведке.


Один из обвиняемых по этому делу, фамилию не помню, в момент приведения постановления Военной коллеги Верховного суда к исполнению, то есть к расстрелу, оказался в тюремной больнице. Расстреляв основную массу обвиняемых, про больного забыли. ВМН ему заменили после выхода из больницы на 10 лет лагерей, затем, согласно директиве МГБ СССР № 66, снова осудили, и только в 50-х годах он обратился по вопросу реабилитации в Военную прокуратуру СССР. Иван Ларионов имел поручение допросить Прищепу по этому делу. Дело оказалось «липовым». Оставшийся в живых свидетель рассказал, при каких обстоятельствах оно фабриковалось, и все проходившие по нему работники наркомата Внешторга были реабилитированы. Военная прокуратура СССР внесла представление в КГБ СССР в отношении Прищепы.


В центре было принято решение освободить Прищепу от должности начальника управления КГБ по Томской области. Однако С. Прищепа еще являлся и членом бюро обкома КПСС. Помню, как всех коммунистов собрали в зал заседаний в здании УКГБ по улице Кирова, 18, где с оглашением материалов на Степана Прищепу выступил первый секретарь обкома Иван Марченко, сменивший Василия Москвина. Как и все фальсификаторы, Степан Прищепа ссылался на особенности того периода, сложившуюся практику фальсификации дел и продолжал утверждать о своей преданности ленинской партии. На трибуне, раскаиваясь в содеянном, он плакал. Поведал о том, что юношей он пас коров, прошел сложный путь от пастуха до начальника управления. На мой вопрос, сколько дел им было сфабриковано в Москве, Прищепа ответил, что это — единственное. Конечно, никто из нас в это не поверил. По служебной лестнице быстрее двигались те работники НКВД, кто фабриковал больше дел.

Начальник управления УКГБ по Томской области Степан Прищепа, умер в 1988 году
Начальник управления УКГБ по Томской области Степан Прищепа, умер в 1988 году

Партийное собрание Управления КГБ приняло решение объявить Прищепе строгий выговор с занесением в учетную карточку. При этом учли, что он понес уже серьезные наказания, освобожден от должности начальника УКГБ и выведен из состава бюро обкома КПСС. Вот после этой истории нам, следственным работникам, стало ясно, почему так рьяно Прищепа защищал стоявших у руководства отделами бывших фальсификаторов Д. К. Салтымакова, И. Н. Печенкина, П. А. Казанцева, А. И. Льва. Стоило в заключении по делу сослаться на фамилию фальсификатора, состряпавшее то или иное дело, как она тут же вычеркивалась. Именно поэтому Прищепа не разрешал допрашивать таких, как Л. Федосеева, Е. Сококолову, работавшую в то время секретарем Томского ГК КПСС, а в годы репрессий обвинявшую партийных работников в троцкизме. Насколько я помню, Соколова в 1937-38 годах годах была учительницей в Парабельском районе, путалась там с работниками НКВД, и протоколы ее допроса в качестве свидетеля приобщались к делам арестованных по связям с инженером Федором Эйхе.


<...> Пересматривая дела на работников партийного аппарата по связям с Федором Эйхе, я позволил выразить в то время сомнение в обоснованности обвинения Каменева и Зиновьева. Было это где-то в 1956 году. По доносу Бабиковой Елизаветы Николаевны, работницы УКГБ, я был вызван «на ковер» к начальнику управления Степану Прищепе. В присутствии ряда руководящих работников, ядро которых составляли фальсификаторы, Степан Прищепа выразил мне после разноса политическое недоверие. Обвинил меня в том, что я не разбираюсь в политических моментах происходивших событий, искажаю вопросы политической борьбы в партии и с врагами народа. Не имея в то время материалов по необоснованному обвинению Каменева и Зиновьева, я не мог что- либо противопоставить Прищепе.


Когда большинство работников следотдела утвердилось во мнении, что все контрреволюционные организации, в причастности к которым обвинялись тысячи расстрелянных жителей области, являются надуманными, я проявил личную инициативу и обратился в ЦК к Никите Хрущеву с предложением принять законодательный акт, которым бы реабилитировались все лица, осужденные внесудебным органами (тройками, двойками, Особым Совещанием). В письме я изложил и обобщил практику пересмотренных дел. Ответ я получил от начальника следственного управления КГБ СССР, товарища Малярова, куда мое письмо было переслано из ЦК. Последний разъяснил, что принятие такого акта считает преждевременным. Примечательно, что такое письмо я направил без ведома товарища Прищепы, и он не знал об этом. А ответ пришел через него. Опять я попал в немилость! «Как ты, щелкоперый, посмел обращаться к Никите Сергеевичу без моего ведома?» — примерно в таком плане был устроен мне очередной разнос. Подобные препоны ставились в связи с тем, что Прищепа и начальники отделов управления сами были фальсификаторами, и им было крайне небезразлично, как идет процесс реабилитации.

Люди должны знать все

Располагая фактами злостной фальсификации, гнусной провокации по делам того периода со стороны руководящего состава Управления, я и решил выступить на одном из партийных собраний с требованием об увольнении и партийной ответственности фальсификаторов. Но не тут-то было! Фальсификаторы остались на работе, а я получил взыскание — строгий выговор: «За клевету на руководящий состав и охаивание старых чекистских кадров».


Вот вам и социальная справедливость. А в конце 60-го года под благовидным предлогом меня сократили по «Закону о значительном сокращении Вооруженных Сил СССР». Что называется, «достукался». Было бы все хорошо, если бы на этом все закончилось. <...>


<...> Народ хочет знать, как они проводились в нашей области. Историко-просветительское общество «Мемориал» пытается установить это путем опроса оставшихся в живых свидетелей того периода. Убежден, что такая попытка не раскроет истинную картину беззаконий и произвола. Оставшиеся в живых бывшие фальсификаторы, а их единицы, боятся говорить об этом. Их угнетает моральная ответственность перед народом. Все, что им было известно, они унесут с собой в могилу.


Поэтому основным источником для раскрытия истины могут служить конкретные архивно-следственные дела на бывших руководителей аппарата НКВД: в Томске – Овчинникова Ивана Васильевича и Иштвана Мартына – по Колпашеву, то есть бывшему Нарымскому округу. Документы, имеющиеся в этих делах, могут дать ответ на вопросы, как разворачивались события, откуда шли указания, как фальсифицировать дела, сколько человек пустить под расстрел и сколько на 10 лет лагерей и так далее.


Почему я в этом убежден? Потому что эти дела я лично изучал, делал соответствующие справки при реабилитации граждан в 1956-1960 годах. Но ведь это было более 30 лет назад. Поэтому считаю, что общество «Мемориал» должно получить допуск к этим делам. Странную позицию занимает в этом вопросе нынешнее руководство УКГБ по Томской области. Оно ссылается на запрет, ждет указаний на раскрытие архивов из центра. Но коль нельзя выдать дело на того же Овчинникова, пусть бы работники УКГБ, основываясь на имеющихся материалах, и осветили историю массовых репрессий в прошлом, положив в основу документы по упомянутым делам.


Давно пора раскрыть ширму секретности. Это требование народа. Когда я допрашивал бывших фальсификаторов Горбенко, Доценко, Смирнова, Карпова и предъявлял им конкретные дела на осужденных к ВМН, они не отрицали своей причастности к фальсификации этих дел. Однако утверждали, что делали они это по указанию руководства сверху. Что же касается применения недозволенных методов ведения следствия, то они не давали вразумительных ответов на вопрос, каким образом они добивались «признания» в

совершении таких преступлений, как взрыв мостов через Обь и Томь, не существовавших в природе.


О практике применения таких методов говорили сами обвиняемые, которые смогли выжить. Помню Зиновьева из Парабели с деформированными пальцами обеих рук. Они были переломаны между дверью и косяком. Об избиении во время следствия говорил бывший секретарь Томского горкома партии Михаил Малышев, вернувшийся в Томск в 50-х. Жалко было смотреть в лицо этого человека. Как оказалось, ни в чем он не был виновен. Шел он по «организации» Эйхе. Уцелел чисто случайно, так как выдержал все муки и не поддался на провокации, чинимые следствием. Он плакал и дрожал всем старческим телом, рассказывая о себе и судьбе, постигшей его товарищей по Томскому горкому.


На этом воспоминания бывшего следователя заканчиваются. Анатолий Спраговский внезапно умер в 1993 году, и его «Записки следователя КГБ» остались незавершенными.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?