Жизнь без отца

В начале февраля у меня теперь обычно холодеет душа. Потому что знаю, что мне предстоит в конце этого месяца. В конце февраля я езжу встречаться с папой. На кладбище.

Когда мне было примерно 11 лет, в голове откуда-то взялась мысль о том, что в 35 лет я умру. И засела там надолго. Причём относилась я к этой мысли трезво. Практично даже. Планировала, что нужно успеть сделать до наступления этого возраста, когда родить ребёнка, чтобы дорастить его до сознательного состояния, радовалась, что успею не только высшее образование получить, но и поработать.Никакой трагедии в цифре «35» я не видела, потому что в 11 лет кажется, что до 35-ти почти так же далеко, как и до 70-ти. То есть пожить успею.

Потом я об этом забыла, а в 33 года вспомнила. И как-то напряглась. И так по-тихому напрягалась до самого 35-летнего дня рождения. И после тоже. Но меня выручил папа. Он умер в год моего 35-летия. Как-то по-быстрому собрался - неожиданно оказалось, что у него четвёртая стадия той болезни, которую все боятся, сделать уже ничего невозможно, он мужественно перетерпел месяц обследования и 15 последних дней, когда не мог уже ни есть, ни пить, но оставался в здравом уме и твёрдой памяти.

Он никого не хотел напрягать своей внезапной бедой. Ни маму, у которой за три дня до его ухода был юбилей, и он не хотел портить его своей смертью. Ни меня - его сиделку, поэтому ни разу не пожаловался на то, как это ужасно, на самом деле, когда ты больше двух недель не можешь не то что поесть, но даже глотка воды сделать. Мы с ним придумали способ: я купила бутыль термальной воды для лица – есть такое дамское средство для поддержания красоты – и распыляла по его телу, чтобы спасти от обезвоживания. А ещё мы наливали воду в кастрюлю, он опускал туда лицо и дышал водой. А пить не мог.

Мой отец был терпеливым человеком. И большим романтиком. Как, впрочем, многие мужчины, работавшие в условиях почти что крайнего Севера. Он родился в Подмосковье и после школы мог остаться в Москве, там уже была работа для него и родной дядя – военный прокурор столицы. А отец рванул в Сибирь, попал в Каргасок и стал там буровиком на предприятии «Томскнефтегазгеология». Наверное, это была тяжёлая работа – в тайге, в любой мороз, по нескольку месяцев вдали от дома и молодой жены. Он не смог быть рядом с мамой даже когда я родилась – не отпускали с буровой по такому случаю. Но на фотографиях тех лет все они, каргасокские буровики, - весёлые и удалые. Всё им было нипочём, все трудности по плечу.

Папа рассказывал, что однажды при разгрузке то ли труб, то ли каких-то агрегатов, привезённых на буровую, ему на плечо упала железная бандура весом в 500 килограмм. Он всего один раз про это рассказал, поэтому я не запомнила, что за бандура была. Она поползла из наклонного кузова грузовой машины, сорвалась с тросов и грозила упасть и сломаться. Всё, что смог сделать мой отец, - подставить собственное плечо. У него сломалась ключица, плечо периодически болело до конца жизни, но железяка осталась цела.

А в другой раз – мы уже жили в Колпашево, и он работал шофёром на грузовике «Урал» - отец приехал в Томск за каким-то грузом для предприятия. Зимой, в сильный гололёд. «Урал» был с прицепом. И когда он поднимался по Кузнечному взвозу, прицеп умудрился оторваться и перевернуться на скользкой дороге набок. Папа так спокойно рассказывал, как он вышел, остановил несколько машин – взаимовыручка на дороге тогда была посильнее, чем сейчас, - и вместе с мужиками поднял прицеп и поставил его на колёса. Для меня этот рассказ был сродни рассказам о подвигах Геракла. А для него – так, забавное воспоминание из прошлого. Так он и жил всю жизнь – сильный в сложном, слабый в простом.У него не было высшего образования, но литературу он читал хорошую – Тургенева, например, Гончарова, Пушкина… Знал много стихов наизусть, и, когда я была маленькой, мы развлекались тем, что записывали его художественную декламацию на катушечный магнитофон. Мог внезапно растрогаться и пустить слезу, когда слушал пластинки Высоцкого или Анну Герман. Очень любил танцевать и быть в танце галантным с женщиной. Даже пел в сельском клубе по молодости. И во всём этом мой отец мало отличался от многих других мужиков, которые в 70-е и 80-е годы работали на томском севере: в Каргаске, Колпашево, Новом Васюгане… Они всё умели, наши папы: и нефтяные скважины бурить, и в любительских театральных постановках играть, и дома на дачных участках собственными руками строить, и готовить вкусно.

За пять лет, прошедших после его ухода, я так и не научилась жить без отца. Он никогда не был со мной особенно нежным. Скорее, наоборот. Шпынял и муштровал. Не особенно хотел признавать за мной право жить собственной жизнью и иметь собственное мнение обо всём, даже о нём самом. Мы с ним много ругались. Но как мало это имеет значения теперь, когда его нет, и я чувствую себя не вполне защищённой.

Это всё ерунда и бравада, когда говорят, что все мы рано или поздно должны учиться жить без родителей. Что взрослый человек просто обязан это уметь. Я вижу, как мои 50-летние и даже 60-летние знакомые трясутся над своими родителями. Скорее, даже над ощущением, - что они есть. Что они здесь, рядом, а не в лучшем из миров, который, может, и лучший, но очень уж далёкий. И сейчас я всё больше понимаю, что если тебе повезло, и оба родителя живы, надо быть с ними предельно мягким. Даже если они иногда чудят и дурят. Даже если сильно чудят. Потому что потом – всё. Хочешь, обижайся, хочешь, ругайся или ненавидь, хочешь, упрекай за свои детские страдания от их взрослой жестокости, - всё равно никто не услышит. А ты так и останешься жить в состоянии не прощённой обиды, невысказанных претензий, не успокоившейся души.

Когда отец приехал в Томск из Колпашево на обследование, он жил у меня и всё время старался приготовить что-нибудь вкусное к вечеру. Однажды я стояла на перекрёстке, возвращаясь домой, и вдруг увидела, как на другой стороне перекрёстка кто-то бросился бежать через дорогу на красный свет. Человек нелепо и трогательно подбрасывал вверх колени на бегу и держал целлофановый мешок в вытянутой руке. Это был мой отец. Я догнала его уже возле подъезда, спросила, зачем он под машины бросается. Оказалось, папа вышел в магазин, чтобы купить мне, своей взрослой дочери, пирожное к ужину. Мой ключ от квартиры был у него, он боялся, что мне придётся стоять перед закрытой дверью, вот и бросился на красный свет.

Вот, понимаете, я уже почти всё забыла, - и обиды, которые он бездумно наносил мне в детстве, и его неоправданную суровость со мной - подростком, и наши жёсткие взрослые конфликты. А эти его худые нелепые колени на бегу и мешочек с кремовым пирожным забыть не могу. И пока не совсем понимаю, как прожить эту вторую половину жизни без отца.

 

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?