У литературы кончился срок годности?

На сайте rosbalt.ru опубликована статья журналиста Дмитрия Губина  "Литература умерла, или культура 3.0":

Недавно bad boy российской публицистики Александр Невзоров заявил, что современные школьники не читают Толстого, потому что у русской классики кончился срок годности. Это вызвало большую ажитацию: сотни тысяч просмотров поста и сотни репостов.

Кажется, это было в точку. То есть в один из знаков препинания глобальной пунктуационной системы.

Только срок годности (способность вызвать катарсис) кончился не у русской классической литературы. Похоже, он кончился у литературы вообще. И у живописи. И у музыки. Как он кончился, например, давным-давно у скульптуры, — после античности и Рима уже никто, от Мухиной до Мура, не мог сравниться во влиянии с Фидием.

Роль тех или иных искусств вообще сильно связана с историческим временем. Живопись вызывала огромный резонанс в Италии Возрождения, затем в Европе Серебряного века, оказавшегося для живописи закатным. Сегодня никакой Салон отверженных не способен вызвать скандал, который всегда есть прыщ на стыке внимания и влияния. Все запреты, которое искусство нарушало (его мотор – революция, застой в искусстве обличен как пошлость), все крепости и баррикады взяты. Я бы сказал, искусство – это форма культуры 2.0, то есть перехода от религиозного сознания (культуры 1.0) к постклерикальному.

"Сотворение мира" Гюстава Курбе открыто, как и изображенная на нем женская промежность, любому ребенку, приведенному родителями в Орсе. Автопортреты мастурбирующего Эгона Шиле есть во всех его альбомах. Никакого шока, поскольку любой ребенок западной цивилизации знает про человеческое тело и половую жизнь не меньше, чем знали Шиле и Курбе. Вероятно, даже больше.

Примерно то же случилось с литературой, музыкой, театром.

"Крейцерова соната" потрясала, потому что в условиях восприятия секса как греха всем была знакома мука запретного: с нелюбимым потому, что дико хочется, а больше не с кем. Но все, греша, помалкивали, и, помалкивая, грешили, а Толстой десакрализировал грех: он его типизировал.

В начале перестройки на концертах композитора Ханина случались стычки – возмущенные против восхищенных, как на премьере "Парада" Сати – просто потому, что СССР был морозильной камерой классики. Сейчас никого не пробить ни "Струнно-вертолетным квартетом" Штокхаузена, ни сожженными партитурами Ханона, в которого превратился Ханин.

Искусство перестало захватывать, подобно чуме, континенты. Прошли времена, когда "все" сходили с ума по Достоевскому, Хемингуэю или Набокову. "Он в свитерке по всем квартирам висел, с подтекстом в кулаке, теперь уже другим кумиром сменен, с Лолитой в драмкружке", — это последний отчаянный всплеск, усиленный пустотой советской изоляционистской бочки.

А на Западе был постмодернизм – вовсе не новое направление, стиль или философия, а поминки в доме покойного, когда собравшиеся перераспределяют барахло и поминают усопшего, нередко со смехом, кажущимися чужакам диким.

Вопрос не в том, что школьники сейчас не читают "Анну Каренину", потому что проблемы женщины, ушедшей от мужа, больше нет. Вопрос в том, что слово (то есть дело) художника вообще перестало потрясать. Оно стало вопросом глубоко частных пристрастий: "Мне последний Пелевин не нравится". – "Просто ты не умеешь его готовить…".

На тему десакрализации слова (то есть вычитания из него смысла божественного промысла, дела Бога) у философа Александра Секацкого есть дивная лекция "Почему скоморохи и паяцы захватили власть над миром". Секацкий напоминает, что прежде художников ("скоморохов и паяцев") слово принадлежало жрецам, и вера в силу сакрального слова была такова, что жрец словом мог убить. Да-да, Иисус Навин, "словом останавливали солнце, словом покоряли города". А потом слова отошли от священников к художникам, потому что стало ясно, что Бог не создавал Земли за 6 дней, в 7-й устроив шабат. Затем слово ушло и от художников, потому что выяснилось, что они тоже ни черта не знают. К кому перешла их функция?

Давайте для простоты изо всех видов искусств ограничимся литературой.

С начала года я прочитал 55 книг, из них 22 – "художественных" и 33 – non-fiction. Несколько художественных ("Квартал" Быкова, "Питерские каникулы" и "Завод "Свобода" Букши) были очень хорошими, а "Приглашение на казнь" и "Камера обскура" Набокова (которых я раньше не читал) – замечательными, но ни одна не потрясла. А вот среди non-fiction потрясли и Ханна Арендт, и Дик Свааб, и Элвин Тоффлер, и Нассим Талеб. Несколько книг – от второго тома "Истории российского государства" Акунина до "Капеллана дьявола" Докинза — оказались очень, очень полезны. Я сначала подумал, что дело в качестве "художки". То есть что Водолазкин с "Лавром и Елизаров с "Библиотекарем" не годятся в Маркесы. Стал перечитывать Маркеса. Не действует! Открыл любимую некогда "Фиесту" Хемингуэя. Уф, как же слабо сделана… Боюсь перечитывать Сэлинджера, над которым рыдал. Но спросил студентов. Вообще мимо них!

Я к тому, что паззл потрясения стал складываться из других кусочков. Потрясение идет не через эмоцию, а через информацию, через знание.

Наступило время научно-популярной литературы. Потому что кончился, на самом деле, наш срок годности на восприятие искусства как чего-то сверхценного. Как ранее — на восприятие слов священника. Искусство сегодня – либо один из старомодных вариантов развлечения (как театр), либо финансовый инструмент, способ сбережения капитала (как живопись).

Вот почему соотношение non-fiction к fiction в моем чтении год от года возрастает в пользу первого. У меня нет надежной статистики, но, похоже, такое не со мной одним. Марат Гельман читает только non-fiction. Александр Иванов, глава Ad Marginem (издававшего Сорокина, Лимонова, Прилепина), говорит, что "художку" больше выпускать не будет.

Может, это наше возрастное, но, возможно, речь о возрасте человечества. Религия больше не дает опоры, художественное описание страданий отца Сергия больше не увлекает, — зато мы теперь знаем многое о роли теменных долей мозга в проявлении религиозности и оторваться не можем от "Мы – это наш мозг" нейробиолога Дика Свааба.Наука, включая эпистемологию, науку о познании, – вот что теперь общее дело, объединяющее народы и континенты. У нас захватывает дух от использования перспектив айфона и экстракорпорального зачатия. Мы окружены культурой 3.0, где куда меньше церкви и искусства.

Искусство сегодня – вроде пристрастий в одежде. Миллион писателей пописывают, миллиард читателей почитывают, — но вторые на электронные книги тратят мало денег, а первые вследствие того же мало зарабатывают. Впрочем, благодаря Интернету вторые перемешиваются с первыми.

У литературы кончился срок годности для общественного служения, у нас кончился срок годности для восприятия искусства как сверхценностей; аминь.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?