«МЫ ВСЕ ВИНОВАТЫ»

В российский и томский прокат вышел фильм «Сохрани мою речь навсегда» — «киносочинение» режиссера Ромы Либерова о поэте Осипе Мандельштаме. Это не первый опыт режиссера в биографическом жанре. Рома Либеров уже снимал фильмы о Сергее Довлатове, Иосифе Бродском, Ильфе и Петрове и др. «Сохрани мою речь навсегда» — фильм необычный: кукольное действо причудливо сочетается в нем с мультипликацией и компьютерной графикой. Герои фильма говорят голосами Виктора Сухорукова, Чулпан Хаматовой, Александра Феклистова, Евгения Стеблова и других. О том, чем созвучен век Мандельштама нашему времени с Ромой Либеровым поговорила Юлия Мучник.

Какая из строчек Мандельштама наиболее точно отражает ваше нынешнее настроение, мировосприятие?

Понимаете, если ты читаешь стихи просто так, для себя, то ты привязываешься к одним строкам, не принимаешь другие. А вот когда ты, как в нашем случае, попытался перевести такую сложную субстанцию, как поэзия  и такую сложную судьбу отдельного человека, жившего в людоедскую эпоху, попытался перевести все это на язык киносочинения,  то происходит другое. Я сейчас как раз активно пытаюсь избавиться от того количества  мандельштамовских строчек, которые в черепной моей коробке вытесняют все остальное. А эти строчки толпятся у меня в голове и не уходят. Осип Эмильевич никого не хочет рядом с собой терпеть... Ну, вот сейчас всплывает: «Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил...» Следом какая-то другая строчка всплывает...

Почему именно сейчас Вы решили делать кино о Мандельштаме?

А это не мы решаем. Это он решает, когда о нем лучше поговорить. Наша задача уловить тот момент, когда он скажет нам: «пришло время, я готов с вами поговорить, вам даться». Как он про Сергея Борисовича Рудакова  (Сергей Рудаков — советский поэт и литературовед. Мандельштам увидел в нем своего возможного биографа и комментатора будущего собрания сочинений. Вдвоем они написали комментарии и биографические ссылки к стихам  Мандельштама, начиная с 1907 г. и кончая последними воронежскими стихам — примечание редакции) говорил: «я дал ему ключ ко всем своим стихам». Рудаков потом погиб на фронте, большая часть его архива пропала и этот ключ, который  Осип Эмильевич ему надиктовал к своим стихам, к сожалению, утерян. Вот мы теперь сами должны его всякий раз искать этот ключ.

Ваш фильм предваряет титр «Безвинно убиенным своей страной». Где тема вины, там и тема покаяния...

Да, именно так. Этим титром мы хотели сказать, что нет вины каких-то третьих лиц. Вина — она  распределяется на всех нас. И мы, нынешние, тоже должны теперь с нею как-то жить и как-то ее избывать. Этим начальным титром я в какой-то степени пытался закрыть свой гештальт, признать и свою вину, сказать, что мы все несем бремя этой вины.

Мы с вами лично тоже? Мы тоже виноваты?

Конечно! Мой прадед служил в НКВД, и я не могу это просто так забыть и не думать об этом.

А мой дед погиб в лагерях.

Я хочу сказать, что это неважно по какую сторону кто в этой мясорубке оказался. Мы в такие времена все вольно-невольно становимся частью этого зла. Это та самая «банальность зла», из-за которой в такой системе почти не остается невиновных. Помните  с чего начинается  эта книга  «Благоволительницы» (роман французского писателя Дж Литтела. Написан от лица офицера СС Максимилиана Ауэ, одного из рядовых исполнителей нацистской программы «окончательного решения еврейского вопроса». Действие книги разворачивается на Восточном фронте — примечание редакции): обычный стрелочник-рабочий приходит домой к своей фрау, и приносит честно заработанный скудный обед — пять картофелин, яйца там какие-то. А вся его нехитрая работа в том, что он переводит стрелки и направляет поезда в Аушвиц.

Но, все-таки, в титре у вас написано- «Безвинно убиенным своей страной». Жертвы-то в чем виноваты? В чем виноват Мандельштам?

Поймите, я не пытаюсь навесить вину на каждого. Но тут важно, мне кажется, вот что понять. Недаром Надежда Яковлевна [Мандельштам], которую я обожаю, всячески пыталась вычеркнуть из литературного наследия Мандельштама «Оду Сталину». А ведь было еще сочинение на открытие канала Москва — Волга имени Сталина, были еще стихи метростроевцам. Он не был борцом с режимом, он не собирался класть свою жизнь на алтарь борьбы с тиранией. Нет. Он и не обязан был это делать. Это ведь совершенно отдельные личности способны выдавливать из себя по капле крови на борьбу. Их, таких, всегда мало. Может, они и делают это только потому, что у них острее это чувство- чувство вины. А остальные не способны на это. И поэтому — все виноваты. Даже безвинно убитые своей страной обречены в этом смысле нести какую-то свою вину. Если течет кровь, то не получится так, чтобы на тебе не осталась капля. В этом смысле, мы все виноваты. И сейчас мы все виноваты.

И каждого можно сломать.

Да, конечно. Если цель сломать, то конечно. Человечность — это же очень хрупкое состояние. Три дня не поесть, пару дней посидеть на кончике стула — и все в тебе сломается. [Варлам] Шаламов (автор «Колымских рассказов» и другой лагерной прозы — примечание редакции) же писал, что  не ломались только юродивые и истово верующие. Просто потому, что, думаю я, они находятся не здесь. А любого, кто здесь — при желании лишить достоинства и человечности не трудно..

Есть известные страшные детали пыток и гибели Мандельштама. Вы о них не рассказываете в фильме. Почему?

Это запрещенный прием. Есть породы поверхностного залегания. И есть чувства поверхностного залегания. И есть легкие способы их добыть. Мы с нашей командой договорились давно, что мы такие приемы категорически не используем. Рассказать о пытках — это не искусство. Лучше пусть ни одной слезы не прольется на моем фильме, никак не будет захвачен зритель, но такие запрещенные приемы я использовать не буду.

Мы говорили про «Оду Сталину» Мандельштаму. Можно понять, почему он ее написал. Почему писали такое все тогда. Но почему, не будучи героем и борцом с системой, он написал «Мы живем под собою не чуя страны...» Вы понимаете?

А в этом не было геройства никакого, мне кажется. Это, я думаю, был такой своеобразный акционизм, на самом деле, если хотите. Ведь как стихотворение по шкале самого Мандельштама эти строчки не обладают явными поэтическими достоинствами.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
...Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
 
Там был еще другой вариант — не «широкая грудь осетина», а  «огромная жопа грузина». Это ведь не очень-то мандельштамовские строчки. Но, я думаю, он прекрасно понимал, что эти строки навсегда уже станут важнейшей частью его биографии. Я не исключаю, что в этом был рациональный даже момент мифотворчества своей собственной биографии. И еще. Он был пронзительно умным человеком. Посмотрите его прозаические формулировки. При всей шизоидности своей рационально он дивно глубоко мыслил, понимал, что делает и очень точно формулировал.

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны

Может, это не самая высокая поэзия. Но как точно сформулировано, какой точный диагноз!

Мы так и живем... Есть мученическая судьба Мандельштама, и есть подвиг Надежды Яковлевны — фигуры, на мой взгляд, равновеликой. Вы поняли, откуда в ней были силы все это пережить? Это ведь частый вопрос, когда мы думаем о людях той эпохи – откуда они брали силы?

Да, Надежда Яковлевна — совершенна равновеликая фигура. И неразделимы они с Осипом Эмильевичем. Он проделал с поэзией то же самое, что она —  с памятью нашей. Причем, по всем воспоминаниям людей их круга, никто не угадал в ней этого масштаба, такой глубины осмысления происходящего. Что касается того — «откуда силы». Я вот что думаю. Когда мы смотрим ретроспективно, то вся боль одной жизни, весь страх этой жизни суммируются и превращаются в одну непостижимо большую боль, в один невыносимый большой страх. Но если разделить это все на большое количество отрезков, то общая боль станет болью нарастающей и утихающей, она как бы раздробится. И так же со страхом. Есть характер, и есть цель. И ты просто делаешь сегодня то, что ты сегодня должен сделать. Вот сегодня надо перепечатать рукописи, завтра их увезти товарищу, потом самой нужно уехать, скажем в Читу, или в Казань. И ты все это делаешь. Потому что  есть характер и цель. Ты просто решаешь день за днем эти маленькие задачи. Поэтому у тебя хватает сил.

Но в такие времена есть и непостижимо большая задача — сохранить ясность ума и трезвость мысли.

О, это другое, и это, соглашусь, тяжелее всего. И это возможно, только если в тебе есть камертон. Как говаривал Андрей Донатович  [Синявский] —  «надо каждый день проверять - не говно ли я». Очень просто сбиться. Мы наблюдаем это сегодня повсеместно. Вдруг тот, кого ты ценил и кому доверял, начинает нести такое.... И тебе кажется, ну не может же быть, чтобы все вокруг сходили с ума, и ты начинаешь сомневаться: а может быть, это я схожу с ума. Спасают тут только — наличие камертона и твердость вкуса. А меня еще спасают герои моих фильмов. Я имею дело с теми, кто не позволяет мне эту твердость вкуса утратить. И они мне в этом смысле очень нужны.  Я то  ведь им не нужен, а они мне  —  просто жизненно необходимы. Вот сейчас мы снимаем кино про [Андрея] Платонова. Имея дело с фигурой такого масштаба, как Платонов... ну ты просто обязан не сбиться.

Ну и потом, сегодня при нынешней энтропии всеобщей, кажется, что только они нас всех еще и объединяют — эти  имена, эти тексты, эти цитаты.

Конечно! Вот вы сейчас — в Томске. Я — в Москве. Мы разговариваем через такие расстояния. И объединяет нас культура, русская культура, которая всех нас делает русскими. Хотя я «жидовская морда».

Ну,  я то тоже «жидовская морда»...

Ну, вот видите, значит, мы «две жидовские морды» — это, нас, конечно, тоже объединяет. Но еще больше нас объединяет русская культура. А вот сейчас у меня смс-ка звякнула. Это мой любимый музыкант — соавтор наших фильмов, вышел сейчас из Сапсана, отправляется бродить по Питеру. А я ему вчера сказал, ты будешь в хмуром ноябрьском Питере, зайди в сад Фонтанного Дома к Анне Андреевне, к  Бродскому зайди, к Осипу Эмильевичу.... И вот он меня сейчас просит: «Напиши сухими фактами адреса Ахматовой, Мандельштама...». Он родом из Екатеринбурга, сейчас в Питере, я в Москве, вы — в Томске. И объединяют нас всех — эти имена.

Когда смотришь Ваш фильм, помимо разных других мыслей и ощущений, в голове все время крутится вот это – ну почему же тут все по кругу, почему же невозможно из этой колеи выбраться….

А потому что не существует чужого опыта. Как у Мандельштама об этом:
Ничему не следует учить,
И печальна так и хороша
Темная звериная душа:
Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить
И плывет дельфином молодым
По седым пучинам мировым.

Никого ничему не научишь. По большому-то счету, время, вообще, не меняется. Если думать об одной уничтоженной человеческой жизни, то все исторические мясорубки одинаковы — вторая мировая, первая мировая, войны эпохи реформации, тридцатилетняя война. Если бы земля не впитывала кровь, мы бы в ней захлебнулись. Мы живем на крови и костях. Но при этом уникальность нашей нынешней ситуации, и правда, заключается в том, что мы  как будто проживаем  совсем по историческим меркам недавно прошедшее время заново. Вот то, что вроде бы уже прошло, и не должно было повториться нам сейчас предлагается прожить заново. Еще не в той, конечно, степени ужаса и безумия — но, все-таки... Я 80-го года рождения. Даже я это все ребенком застал,  это же вот — только что все уже было и вроде бы прошло, и мне опять все это предлагается пережить по новой. В этом и уникальность, и абсурд нашего исторического времени, конечно. Но и понятно,  почему так. У нас ведь так и не случилось того, что смогла проделать Германия. Я не люблю громких пафосных слов: покаяние, люстрация....Как говорила Анна Андреевна: «Не люблю  я этих больших слов: поэт, бильярд». Но просто нам надо было уже давно все самое важное сформулировать о себе, о своем прошлом. Надо было назвать зло — злом. Понять, что есть вещи, в которых серых оттенков не существует. Не допускать никакого даже намека на оправдания Джугашвили. Как в Германии — нет и все, это абсолютное зло. Но мы этот путь осознания прошлого так и не можем пройти. Поэтому все у нас вечно по кругу.

В Вашем фильме «Сохрани мою речь» звучит много голосов той эпохи. Они оттуда будто  пытаются что-то нам сегодняшним сказать. Что они могут нам сегодня самое важное сказать, посоветовать...?

Самое важное.... Я иногда думаю, что ничего значительнее я не могу сделать, чем прочесть стихи Мандельштама или прозу Платонова. Вообще, ничего значительнее я не могу просто сделать. Осип Эмильевич,  в частности, передает нам опыт совершенно отдельного проживания в эпоху массовую. Массовая эпоха в отдельном организме порождает огромное количество сомнений. Если все говорят одно, а ты думаешь другое — то прав ли ты, не сошел ли ты с ума?...Мандельштам  говорил: «Поэзия  — есть сознание своей правоты». Это то, что каждый самостоятельно думающий должен в себе пытаться сохранить. Вы — в своей деятельности,  я — в своей. Что бы нам не говорили со стороны. В своем деле должно быть осознание собственной правоты. И всей своей поэзией Мандельштам говорит нам именно это. Просто обидно, что за это свое ощущение собственной правоты он должен был погибнуть. За это — лучше жить. Но он дал этот опыт нам всем — в любые времена можно и нужно сохранять это ощущение собственной правоты.

Для справки: Рома Либеров – режиссер,  автор фильмов:

  • Юрий Олеша по кличке «писатель»
  • Разговор с небожителем (к юбилею Иосифа Бродского)
  • Один день Жоры Владимова
  • «Написано С.Д.» (о писателе Сергее Довлатове)
  • «ИЛЬФИПЕТРОВ»
  • «Сохрани мою речь навсегда».

Финалист ТЭФИ-2010 в номинациях «лучший режиссёр» и «лучший сценарий» за фильм «Разговор с небожителем». С ним же вошёл в программу «лучших неигровых телевизионных фильмов 2010 года» фестиваля «Лавр» и «Артдокфест». Фильм «Один день Жоры Владимова» также вошел в список лучших телевизионных документальных фильмов 2011 года по версии «Артдокфеста».

 

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?