"Я потерял способность удивляться". Письма с фронта.

Моя бабушка , которую я никогда не видела была из Лодзи. Мой дедушка, которого я никогда не видела, был из Минска. В 12 году, когда они поженились и в 13 году, когда родился папа, это все была Российская империя.

Бабушка повезла пятилетнего сына, Болека, из Минска в Лодзь, показать родственникам. Польша уже стала самостоятельным государством – «на Польшу глядят как в афишу коза, откуда, мол и что это за географические новости», писал Маяковский в «Стихах о советском паспорте».

А тут руководство РККА затеяло войну. Тухачевский призвал: «Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. На Запад! К решительным битвам, к громозвучным победам! Стройтесь в боевые колонны! Пробил час наступления. На Вильну, Минск, Варшаву — марш!».В результате бабушка не смогла вернуться к дедушке, а папа несколько лет жил в Лодзи и поступил там в гимназию. Его родители жили в разных странах. К тому же воюющих.

В папиной гимназии висела большая картина – мальчики-старшеклассники во главе с ксендзом идут в бой. Ксендз и многие мальчики погибли, но произошло «Чудо на Висле» — одно из ключевых сражений Советско-польской войны 1919—1921 годов, в котором было остановлено наступление Красной армии. Потом был Рижский мирный договор, Польша осталась независимой, а бабушка смогла вернуться к любимому мужу. В Минск.

Папа приехал в Россию европейским подростком в шортах, белом свитере и золотым браслетиком, который ему надел на прощание его дедушка – на черный день. Черный день настал быстро вместе с концом НЭПа.Но в новой стране были пионерские отряды, так похожие на скаутов из лодзинской гимназии. Болек, превратившийся в Борю, смотрел на них с восторгом.

Он выпускал стенгазету, рисовал плакаты и мечтал стать пионером. Но его не приняли – буржуазное происхождение и странное прошлое было несовместимо со званием пионера. Папино потрясение было серьезным.

Он понял, что своим никогда не станет. Позже, на фронте, это удержало его от вступления в партию.

Но до Отечественной войны еще было далеко. С 16 лет папа был рабочим, чтобы загладить преступное происхождение, потом поступил в МАРХИ, стал архитектором, воевал на Финской в морской пехоте и навсегда сохранил гордость за матросское братство. Позже, на Отечественной, с удивлением наблюдал, как армейская пехота перекуривает, в то время как двое из них, выполняя приказ офицера, разгружают тяжеленные ящики. Братишки никогда так не поступали.

На войну папа пошел добровольцем сразу, летом 41го. Как у всех, закончивших ВУЗ, у него было звание младшего лейтенанта. Ну, и опыт недавней Финской. Мне рассказывали, что на собрании архитектурной мастерской, он вызвался первым и, ошеломил собрание, залихватски объявив: «Ехать, так ехать, сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост из клетки».

 

Папины письма с фронта (писал он их жене своего дяди Полюша - Елене, которая  во время войны находилась в эвакуации в Уфе):

1941 год 19-ое сентября

Три месяца никаких известий от моих [родителей] нет. В лучшем случае они сейчас остались на месте. При расчете я получил за 2х летний неиспользованный отпуск. Эту сумму я берег для них, но по-видимому до конца войны помочь ничем не смогу. Зная, что ты испытываешь некоторые затруднения, предлагаю поделиться с тобой.

1942 год 1-ое ноября

Я приехал как раз вовремя: наступление наших войск на Сев Кавказе началось. Мы шли по горячим следам, по обе стороны дороги разбитые танки, машины, (с которых шоферы свинчивают все что возможно), раздутые трупы лошадей, каски и их владельцы, уткнувшиеся лицом в снег, уже задеревеневшие. Через каждые 50-100 шагов развороченные рельсы, подорванные мосты, закоптелые сооружения, внутри которых у костров ночуют бойцы. Еще не прошли войска на Запад, еще дороги полны мощных американских машин, появляются беженцы, возвращающиеся в родные места.

От большой станицы осталось десятка два домов, здесь немцы держали оборону 4 месяца. в их блиндажах никелированные кровати, посуда из крестьянских домов, мышеловки, комфорт. Мощные заграждения, выйдя по нужде за избу можно нарваться на мину.

На стене цветными мелками карикатура и текст готическим шрифтом. В следующей станице я опять вижу и узнаю по манере ту же руку. Дней через 10, уже в Георгиевском нашел коробку этих мелков у незаконченного рисунка. Может быть их хозяин потревоженный нашими танками поспешно вскочил на одну из машин, может быть это один из тех, что лежит на снегу ничком.Немцы увозят все что могут, свое и чужое, вплоть до домашней птицы, остаются только горы бутылок (французские марки шампанского Де Мулен), миллионы банок из под консервов(шпроты и Альбатрос), рассыпанное кофе. Этикетки очень хороши. Моздок никогда не был красивым городом, сейчас он сильно пострадал от боев.

Хозяйская дочь Зоя поет немецкую песенку, аккомпанируя себе на гитаре. Близь переправы обгоревшие изуродованные чудовища – несколько десятков танков.Прохладная, Георгиевская – разрушены, не уцелело ни единого каменного здания, нет электричества, воды.

Близ Минеральных Вод немцы засыпали противотанковый ров, укладывался слой еврейских трупов, присыпался землей, проходила электротрамбовка и укладывался следующий слой.

У взорванного моста в ужасающей грязи увязли сотни машин. Здесь окончательно развалились мои сапоги и я мог на ходу пользоваться сколько угодно целебной грязью. К счастью в городе раздобыл кованные массивные ботинки, носки толстые шерстяные и «Русскую антивошиную пудру» - все вещи весьма и весьма кстати, всё германского происхождения. Когда вы получите письмо, я продвинусь далеко на Северо-Запад и места о которых идет речь станут глубоким тылом. Вслед за нами идут железнодорожники, местное население, появляются первые эшелоны, восстанавливают водопровод. Но сейчас это совсем свежая дымящаяся рана на которой ещё не засохла кровь.

Я вижу очень много и навсегда потерял способность удивляться.1943 год. 9-ое января

Вчера проезжали местами, где еще недавно был враг, следы его пребывания и на земле и на зданиях. Лежат самолеты с черными крестами на крыльях. Группы пленных, но не рыжие, как я встречал на Западном, а более черномазые. Путешествие вступило в новую фазу, разнообразие я любил всегда, а юг мне больше по душе чем запад. Встречаю знакомых, новые имена погибших друзей, вся Россия стала как улица в родном городе.

Много месяцев я не получал ни единого письмеца. Оказывается это очень тяжело. Получила ли ты мое большое письмо, написанное в начале наступления? Здесь уже весна, самая длинная весна в моей жизни, она началась в январе, там где я был и по мере движения меня встречают всё новые и новые весны.

Пока меня подлечат, будет совсем осень, уже сейчас дожди. Лежу, вспоминаю столько интересного в такой небольшой срок. Терек, Осетия. Зимнее наступление, кладбище трофеев, Кубань, весна, горы, леса, где водятся медведи и кабаны. Почему-то вспомнилась одна ночевка в колонии прокаженных(сюда не решился зайти ни один немец, прокаженные перемерли от голода). Плавни, трава выше всадника. А комары! Опять горы но уже дальше. Ущелье смерти, место классической таковой атаки, ее присутствие – запах, способный свалить с ног быка. Крымская, Сопка героев, артиллерия, артиллерия, море, катера…Слыхала ты про Малую Землю, кто там был, тот говорит… впрочем конца долгожданного купания немцев в Тамани я не видел.

Катали меня на грузовиках, автобусах, поездах, спецтрамваях. Неправда ли, есть чему позавидовать, мужчина должен все повидать и если останется цел, под старость будет что вспомнить, особенно если приправлять маленькими приключениями которые посылает военное время.Снится мне Минск, снится, что я хожу, уверенно ступаю на правую ногу, хотя рану чувствую и во сне.
Ну и странное письмо!


1943 г. 31-ое ноября

…Я уже заканчиваю лечение, проторчал без малого 3 месяца. На прощание Сочи дарит мне чудные дни. А на Кубани уже зима, а зимой воевать скверно… брр… мороз. Вещевой мешок мой где-то очень далеко, в госпиталь я приехал в белье, при выписке тут дают иранское обмундирование, не очень приспособленное для такой поездки, ведь до передовой придется добираться и на открытых платформах, и на цистернах, и на попутных машинах. В мешке у меня было и английское бельё, и китель, много полезных безделушек, и трофейных вещиц, но это наплевать, на месте все дадут опять, а нет – наживем.

Лечат здесь очень хорошо, госпиталь маленький, до войны был генеральским санаторием, свой парк, пляж, кино, несколько слабовата жратва, но в общем я о таком никогда и не мечтал. Побывать здесь, это вполне искупает боль и неудобства первого месяца. Контраст с полевыми разительный.

Кладу в письмо лавровые листочки, если будете готовить борщ, вспомни обо мне. Я не умею рассказывать и неудачно выбираю тему, я знаю, что вам интересно послушать о хорошей арт подготовке, когда после залпа Катюш не видно ни Земли ни неба, и кажется что наступил день светопреставления, о фрицевских блиндажах с ещё недопитой бутылкой коньяку, на столике, украденном в ближайшей станице. О воздушных битвах, за которыми следишь высунувшись из траншеи, когда самолеты падают, покрывая землю обломками, а мотор и летчик зарываются в землю на глубину в 4 м. Или летчик выскакивает в комбинезоне и волосы на нем горят. О тех безлунных ночах, когда мы вылезали из катеров у берега, готового осветить море десятками ракет, залить сотнями трассирующих струй, о взрывах, забивающих рот землей, отрывающих ноги от земли. А у меня мысли совершенно не об этом. Я вспоминаю скляночку спирта, распитую в штабной землянке в доброй компании, сестру в санпоезде, которую я продержал за руку всю ночь ( и это воспоминание мне дороже любого другого), я беспокоюсь, дадут ли мне при выписке портянки, хватит ли сухарей в дороге. Думаю и беспокоюсь в маленьких масштабах, и письма получаются не героические, а так себе…Потом я однажды прохлопал уже награждение, а сейчас вторично должен получить уже за другой случай и тоже не знаю где.

Но главную награду я все ж надеюсь получить - хочу чтобы знали, что это неправда, что мы, вся нация, способны только к интендантской службе. Я хочу иметь законное право гражданства, за которое заплатил кровью, чтобы никогда никто не бросил мне с презрением то короткое слово, которое набирается жирным шрифтом в немецких листовках, противных как плевок, страшных как укус змеи, рассчитанных на очень скверные стороны самой гаденькой душонки.

Есть причины заставляющие меня сильно беспокоится о родителях. После войны я с ними никогда больше расставаться не буду. У нас еще тепло.Рад за тебя, люблю славного зайца Наташку. Сейчас пойду по палатам показывать друзьям и сестрам ее письмо. Пусть знают, какая у меня племянница.

Из всего написанного о войне мне больше всего пока по душе Шолоховское «Они сражались за Родину».

Затянувшееся лечение грозит мне утерей моей части, для меня это будет большим горем.Пишу тебе из этой богадельни для поувеченных воинов. Офицеры тут тыловики с чемоданами и желтыми погонами, их постепенно заменяют разными калеками. Заняты разминированием величайшего тракторного завода. Я сойдя с поезда ночью шел пешком. Километр за километром тянутся величайшие в мире развалины, кладбище самолетов и танков на 20 км. Я сильно устал, над рекой уже занялась заря, а над городом еще стояла луна. Этот двойной свет, глыбы мусора… накануне шел дождь (вот так январь) и все замерзло причудливыми сосулями, думал, что я на идиотском Марсе.

Если мне здесь очень надоест, то таких ребят как я* вербуют сейчас для польской армии – это может быть лихая авантюра, а? В бумагах моих сказано, что я в боях за Советскую родину тяжело ранен и что указом президиума ЦК КПСС за доблесть и мужество и т.д.


*Примечание:

Как видно из писем, папа сначала воевал на Западном фронте, потом было -  краснодарское направление, потом - Малая Земля, после ранения - разминирование Сталинграда, потом подал прошение на передовую, но комиссия его демобилизовала - тяжелое ранение привело к инвалидности и на фронт больше не послали.

Папины родители погибли в Минском гетто.

Я была подростком, когда к нам приехал какой-то человек из Минска. Он рассказал папе, что родителей убили, как он выразился «во время акции». Папа потом сказал, что он всегда надеялся, что они погибли не так, а при бомбежке. Он надеялся на лучшее, что с ними могло произойти в Минске. Бабушка и дедушка папы погибли в Польше, куда он с родителями не смог вернуться в 20-ые годы. А вернулись бы -  наверняка погибли бы все там. Двое лодзинских кузенов папы, офицеры Войска Польского, были убиты в Катыни. А тетя Андзя и дядя Полюш остались в живых, потому что к началу войны они жили в СССР.   

Еще примечание от моего сына, Кирюши: "Я помню, как в конце своей жизни дедушка мне сказал фразу, которая мне подростку тогда показалась странной, что-то вроде "в тылу были невыносимые человеческие отношения, я хотел на передовую, потому что там все было честнее".

Я знаю, о чем он тогда вспомнил. Его после госпиталя послали, как не полностью вылечившегося, не на фронт, а на разминирование Сталинграда. А в 44 он подал просьбу на передовую, после того как обматерил штабного, не помню кого, чуть ли не политрука. Тот пришел с проверкой, туда где папа выковыривал мины с солдатами на морозе и стал орать на солдат, за то, что те опустили вниз уши у ушанок - это не по форме. Папа ему ответил как следовало, и не дожидаясь мести подал прошение на передовую. А медкомиссия его уже тогда совсем комиссовала - это начало 44, поэтому он приехал в Москву к тетке, которой писал эти письма, тут же познакомился у нее с мамой и успел жениться и родить меня через неделю после победы.

А. Кушнер
***
Когда б я родился в Германии в том же году,
Когда я родился, в любой европейской стране:
Во Франции, в Австрии, в Польше, - давно бы в аду
Я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне.
Но мне повезло - я родился в России, такой,
Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня,
Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой,
Кромешной - и выжить естественно здесь лишь
был шанс у меня.

 

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?