ОТЕЦ

В последний раз мы виделись совсем мельком. Он собирался в Москву. После непростого, конфликтного  расставания с Борисом Цейтлиным  ехал искать нового главрежа в Театр Драмы. Был угрюм.  Не знал, удастся ли. Я собирался в Питер по телевизионным делам.. Перекинулись  парой слов, ну и - пока-пока, до встречи...  Не случилось.

Питер был дивно хорош тем летом. И там я узнал о его гибели. Сидел с друзьями в кафе. Шутили. Раздался звонок. Сказали, что нас срочно ждут в гостинице. Всю дорогу до гостиницы я продолжал о чем-то болтать. А мои друзья  уже знали то, чего не знал я... В гостинице мне сказали, что отца нет. Погиб в автокатострофе. Потом - ночной разговор с Томском, билет на электричку. И бутылка водки, которую понимающие друзья сунули мне в карман. Помню, что не спал и был совершенно трезв, когда приехал в Москву. Оттуда вместе с сестрой и везли отца в Томск. В гробу.

Сейчас, когда прошло уже десять лет со дня его смерти, постепенно мне открывается, что знаю о нем не так уж много. И не знаю многого важного. Он только казался очень открытым, коммуникабельным человеком. На самом же деле... Многие детали его биографии в том особенно, что касается  его детства и юности, узнаем спустя годы после его смерти. По кусочкам, по обрывочкам. Обо многом он явно не хотел говорить, обо многом, наверное, и помнить не хотел. Как и миллионы людей из нескольких поколений, по которым в 20м веке прокатилась  колесом история несчастливой нашей страны. 

Я с детства знал, что я - внук японского шпиона. Деда по отцу - Меера Иосифовича забрали в 1938 м. Он был обычным работягой - электриком. Как их, бессарабских евреев, занесло в Семипалатинск - толком не знаем. По рассказам родни знаю, что несколькими годами раньше на  заводе  - тогдашнем месте его работы -   случился  пожар. Искали вредителей. Приезжала правительственная комиссия во главе с Полиной Жемчужиной, женой Молотова. Одним из членов этой комиссии, кстати, был одесский инженер Николай Эберц, родной дядька моей матери! Так истории двух семей ( Стуксов-Эберцев и Мучников-Клейманов) пересеклись в первый раз. Потом это выяснилось в семейных разговорах лет тридцать спустя. Случайно. Придумай кто такой эпизод в романе или сериале — скажут,  ненатурально, так в жизни не бывает.  А вот случилось же!

Вот и все, что осталось от деда Меера... Эта справка:

Мучник Меер Иосифович

Родился в 1911 г., Румыния, Кишинев.; евреи; электромонтер, пединститут.. Проживал: Восточно-Казахстанская обл. Семипалатинск..
Арестован 10 января 1938 г. УНКВД по ВКО.

Приговорен: Тройка УНКВД по ВКО 3 декабря 1937 г.
Приговор: 10 лет ИТЛ Реабилитирован 8 сентября 1956 г. Семипалатинский облсуд за отсутствием состава преступления.
   

Как и в любой советской семье... Есть севшие, есть - павшие. Отцов дядька, мой двоюродный дед. Сержант Клейман. Похоронен в братской могиле. С ним вместе - еще 279 бойцов. Фотографии нет - только эта справка:

 

Комиссия тогда вредительства никакого не обнаружила. Но спустя несколько лет сгребли многих, припоминая и этот пожар. Вроде деда кто-то из его начальства в 37м предупреждал. Уезжай, мол, хоть на время из города пока все не утихнет. Заберут ведь. Но они с женой тогда только-только потеряли ребенка, второго после отца. Да и отцу было три года.  Меер очень жалел жену и не уехал. Дали ему десятку - срок по тем эпическим временам — даже и небольшой. Судила Тройка. В числе обвинений вроде было ПШ — подозрение в шпионаже. Отчего-то в пользу Японии, хотя, учитывая бессарабские корни, логичнее выглядела бы румынская Сигуранца.   Прожил он в лагере недолго. Кто-то из вернувшихся лет через двадцать говорил, что его забили насмерть вохровцы, когда он за кого-то вступился из заключенных. А еще говорили, что он сошел в лагере с ума. Так ли, нет ли - сейчас уже никто не расскажет.

Воспитывали отца его тетки — Рахиль ( мы всегда звали ее — тетя Роха) с Софьей и бабушка — Перля. Почему его мать, Зина Клейман, отдала мальчика сестрам могу только предполагать. Может быть, опасалась,  что заберут следом за мужем... Этой своей бабушки я никогда не видел. Она потом вышла замуж, родила.

 Зина Клейман. Бабушка, которую я никогда не видел

Отец любил свою сродную сестру Веру, племянницу - Женьку, но разговоров о родной матери избегал. Ее как бы не было  в нашей жизни. Звал ее Зиной, как чужую. Почему и за что он так и не смог ее простить? Не знаю.

 Отцовы тетки - Роха и Соня

Детство вспоминал редко. Понятно, что трудное оно было. Да и у кого оно было легким тогда?  Рассказывал, помню, про соседского пацана, который выходил на крыльцо с хлебом, намазанным маслом и посыпанным сахаром. И как он этому пацану завидовал. Кстати, он обожал сладкое. И уже в конце жизни с тяжелейшим своим диабетом все норовил тайком урвать какой-нибудь кусок торта. И очень смущался, когда его за этим занятием кто-нибудь из нас заставал.  Из бедного военного детства — подарки, которыми он нас задаривал . Мать ругалась, помню, что игрушки уже складывать некуда. А он все вез из своих командировок игрушки, одну чуднее другой.

 В Семипалатинске. Незадолго до отъезда в Томск

Неплохо окончив в своем Семипалатинске школу ( всегда подчеркивал, что их учили очень хорошие учителя из ссыльных), хотел поступать в МГИМО. Не больше — не меньше! Но Роху вызвали в МГБ и предупредили по-доброму, что сыну врага народа в МГИМО лучше не соваться (эту деталь, кстати, узнал недавно от израильских родственников, отец никогда про это никому не рассказывал из нас, не любил про неудачи рассказывать). Так он оказался в Томске. Поступил в ТГУ на юрфак. Некоторое время благополучно учился, а потом перевелся на  заочное, которое уже после знакомства с мамой и моего рождения — бросил.       

 Прабабушка Перля с внуком Моисеем и правнуком - Виктором (мною, то есть). Семипалатинск, 1961. Помню она все напевала что-то на незнакомом мне идише...

Незаконченное высшее тоже было его тайной. Никогда нам про это не говорил. Узнали случайно, через несколько лет после его смерти. Видимо это была серьезная травма.  Соответственно, к университету, к высшему образованию, к научным степеням он относился очень трепетно. Помню, только-только поступил я в университет на свой истфак, окунулся в вольную по сравнению со школой жизнь... Посиделки разные в общаге, песни-гитары, любови. И устраивает мне тут отец тяжелейший разговор...  Натурально, выволочку. Дескать, вышибут тебя из университета, надо в библиотеке сидеть, а не водку пьянствовать.  Очень эмоциональный был разговор. Я ничего тогда не понял. Моей учебой родители до того момента только в первом классе интересовались вообще-то... В школе отец от силы пару раз побывал. А тут такое... Сейчас понимаю — это он свою судьбу на меня примерял. Потом поуспокоился немного, когда я  несколько сессий на пятерки сдал. Очень гордился нашими кандидатскими степенями. Очень надеялся что дети его будут докторами наук. И только в этом видел наше будущее.

В начале 90х, когда мы с женой, как и все кругом, чтобы выжить, занялись покупкой-продажей, переживал страшно. Вместо того, чтобы диссертации писать — дети его сгущенкой торгуют...Конечно, для него это было ударом. Потому же очень ревниво отнесся к телевизионной нашей деятельности. Долго не принимал. Считал баловством. Кажется, немного помягчел только после того, как телекомпания ТВ-2 получила первую свою федеральную ТЭФИ. Я рад, что он успел этому порадоваться. Для него это было очень важно — федеральный масштаб! Он все время, как бы, пытался вырваться за пределы Томска. Тесновато ему тут было.

В начале 90х отцу случилось побывать в Нью-Йорке. Вернулся весь светящийся. Говорил - «Это мой город!» Был восхищен энергией, размахом , тем, что сразу ощутил там себя своим. Хотя английского не знал вовсе , объяснялся  жестами. И при помощи двадцати-тридцати немецких слов,  оставшихся в памяти со времен семипалатинской школы. Томского пространства ему не хватало, конечно. А вот уехать так и не уехал, хоть и были разные московские предложения...И это при том, что  вообще-то склонен был резко менять что-то в своей жизни.

В первый раз это случилось в середине 60х, когда он решил уйти из общества «Знание» (было такое просветительское учреждение при Советах, если кто не помнит), где у него уже наладилась карьера хорошего лектора ( именно в этом качестве, кстати, он познакомился с моей мамой в Асине, где она работала врачом по распределению). Ушел он — в начальники футбольной команды. Я уже писал про это —  добавлю немного.

Вся наша семья в ту пору жила не только голами, очками, тактическими схемами и судейскими ошибками, но и разнообразными личными обстоятельствами этих двух десятков парней из «Томлеса». Футболистов  он  опекал, как детей , хотя иные из них были практически его сверстники. За некоторых сдавал экзамены в педе, где они получали свои корочки о высшем образовании. С восторгом про это рассказывал, как ходил с чужими зачетками, и как его не узнавали. Может,  присочинял слегка .

 И полвека назад вопросы финансирования томской футбольной команды решались непросто и на самом верху (правда не в Москве)... Здесь речь идет о нескольких малосемейках для игроков "Томлеса"

Помню во время матчей отца на скамейке — как он нервно сует в рот сигарету за сигаретой (курить  не умел, не затягивался, и когда ушел из футбола баловаться с куревом завязал). А еще к концу игры, когда надо было, чтобы наши забили — он шел за чужие ворота (тогда это правилами не возбранялось) и притягивал гол. Примета была такая.  На трибунах шумели «Мучник пошел»! Иногда  сбывалось. Кстати, в приметы он верил …

Ушел отец из команды как-то резко и для нас неожиданно. Вроде все там было благополучно, но он видимо понимал, что команда достигла своего потолка и выше уже не прыгнет, а потому заскучал. Дворец Спорта, случившийся после футбола, был, наверное, лучшим периодом в его жизни. Поэтические вечера  , собиравшие по нескольку тысяч слушателей ( сейчас это невозможно себе представить!). Тренировки сборной СССР по фигурному катанию  и ее показательные выступления. 

 

 Во Дворце во время показательных выступлений фигуристов. С Миненковым. Была тогда замечательной красоты танцевальная пара Моисеева- Миненков. Кто постарше - те помнят

 

Охапки цветов, которыми заваливали наши зрители лед, натурально, сплошняком. Завязавшаяся  тогда его дружба с Татьяной Тарасовой, которая продолжалась до конца его жизни.

Помню, как возмущался отец принятой системой оплаты, когда великим фигуристам за их показательные выступления, он вынужден был платить копейки.

Он считал это унизительным для себя и очень радовался, когда нашел какой-то вариант, более пристойный. Потом его за этот самый вариант долго, помнится, мурыжили в ОБХСС, ходил весь белый.

Впрочем, пришить  так ничего и не смогли. Поскольку лично он на всем этом не выгадал ни копейки.Он неизменно говорил «Я чту советские законы, какими бы идиотскими они ни были».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Уважение к советским законам, впрочем , не мешало ему таскать домой разнообразный сам- и тамиздат, натурально, мешками (здесь, конечно,  был не только читательский интерес, но и присущий ему игроцкий азарт — объегорить советскую власть было просто в кайф).

Знаменитых своих гостей отец любил принимать дома. Кто только не сиживал за нашим столом в те годы!   Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский (оба еще на пике народной к ним любви),  нездешний, совершенно европейский какой-то по манерам гроссмейстер Сало Флор, удивительная большеглазая Марина Неелова, суровый Александр Кайдановский с улыбчивой Евгенией Симоновой, Андрей Тарковский со съемочной группой своего «Сталкера»...

 С Евтушенко. После концерта. 1973 г.

Отец принимал всех с размахом. Мать обычно пироги пекла. А вот мясо он готовил сам. Никому не доверял. Обожал кухню. Когда он там хозяйничал , никому места больше  не было. Большой, в детстве мне казалось — просто громадный.  В клубах дыма и пара. Все гремело и ходило ходуном, когда он готовил. Вся кухня была забрызгана, залита, засыпана специями... В общем-то ее надо было слегка ремонтировать после его готовки. Но получалось у него все вкусно. Особенно котлеты. Я вот тоже готовлю неплохо, но знаю, что до тех, его, котлет  мои — не дотягивают. Какой-то был у него секрет. Может быть, все дело в грохоте...

Ну и — возвращаясь во Дворец.  Славился Дворец в ту пору премьерами фильмов, самая знаменитая из которых, безусловно - «Сталкер» Тарковского в 1979м.  Периодически отцу  сильно прилетало от властей за идеологическую невыдержанность мероприятий ( и «Сталкер» - как раз был именно такой историей, отцу тогда, кажется, вменили  религиозную пропаганду). В ту пору, когда слов «маркетинг» и «промоушн» в наших краях еще не знал никто, афиши проводимых во Дворце  действ  поражали размерами.  Они бросались в глаза издалека. С одной из  этих афиш случилась забавная история. Аккурат во время какого-то из партийных мероприятий  отец проводил премьеру фильма «Много шума из ничего». По  Вильяму Шекспиру. С афишей, как всегда расстарался.  И вот, значит, едет по городу Первый секретарь обкома Егор Лигачев и на Дворцовой площади видит два соседствующих плаката. Первый — решения Партии - в жизнь! Ну и второй, побольше, который метровыми буквами на Шекспира приглашает. Шума, по рассказам отца, действительно случилось много.

И здесь надо отдельно сказать про Лигачева, который хоть и гневался временами, но, в конечном счете, отца прикрывал. Отец же Лигачева искренне любил. Любил за размах, за амбиции. Мы в семье этой симпатий понять не могли — для нас в те годы Лигачев был просто одним из «этих», из советской номенклатуры. А отец  и в перестроечные, и в постперестроечные годы, когда Лигачев казался просто каким-то реликтом ушедшей эпохи, все говорил «Вы не понимаете...». Сейчас, кажется, я понимаю, что он нам хотел сказать. Что идеология не всегда — самое важное. Что Лигачев пытался вырвать и во многом вырвал Томск из того сонного состояния, в котором город пребывал на рубеже 50-х-60-х... Делал он это, конечно, по-своему... Но отец в его оценке был, несомненно, более справедлив, чем мы, тогдашние.

Аккурат накануне августа 91го года отец  как-то столкнулся с Лигачевым в аэропорту и тот, ни с того ни с сего, бросил ему «Не грусти, Моисей. Скоро наши придут». Рассказывая эту историю, отец смеялся . Но смеялся как-то грустно, что-ли. Те, что могли придти тогда, были ему, конечно, никакие не «наши». Но Лигачеву, уже выброшенному тогда на политическую обочину, он, безусловно, сочувствовал.  

Парадоксальным образом отцу, которому советское начальство годами  пеняло за то, что он, дескать, ведет себя не как идеологический работник, а как бизнесмен, начавшаяся в 90е годы эпоха оказалась совсем чужой. Он тогда в очередной раз совершил резкий поворот в своей жизни и бросил филармонию (куда ушел после Дворца), где тоже в последний год работы заскучал. И попытался заняться бизнесом. Казалось бы для него с его связями, знакомствами, с неограниченными возможностями кредитоваться во многих банках, где его знали, настало золотое время. Появилась возможность наконец-то превратить в реальность с давних еще советских пор бродившие по Томску мифы о миллионах, которыми ворочает Мучник. Но ему было скучно. Скучно просто покупать и продавать. А ведь типичная бизнес-схема начала 90-х была именно такой. Ему было важно, чтобы была какая-то сверх-идея. И он рассказывал про какой-то завод по производству какой-то очень важной  фанеры для производства каких-то морских судов, который будет построен в результате его торговых операций. Ему это было крайне важно, что, в конечном счете,  будет завод... А в реальности была какая-то котельная, в которой благополучно сгорали все деньги, полученные от торговли. И эти инвестиции в котельную были в бизнес-схеме явно лишними. С заводом, понятно, ничего не получалось. И отец был очень невесел. А тут еще и мы, торгующие сгущенкой, вместо того, чтобы писать докторские...

Поэтому таким счастьем для него и всех нас стал Театр Драмы. Я думаю, что приглашение в театр продлило ему жизнь на несколько лет. Отец был в своей стихии. Он радовался, перестраивая здание. Добывал какие-то светильники, гордился лучшими в городе туалетами. Привозил откуда-то молодых актеров. Опекал их.

  В театре Драмы

Гордо встречал зрителей у входа на театральных премьерах. В смокинге. При бабочке. Был счастлив, когда привез в Томск нового главрежа — Бориса Цейтлина. Восхищался им. Он вообще умел восхищаться людьми. А потом... Летом 2001 года он поехал искать в Москву нового режиссера.

Мне всегда казалось, что мы с ним — очень разные. Он был экспансивный , вспыльчивый, горячий, шумный, легко сходился с людьми... Я — совсем другой. Но, говорят, что с годами все больше становлюсь похож на него. Может быть, и так...


 

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?