Мама

Она до своих восьмидесяти с лишком ходила на высоких каблуках. Сзади ее можно было принять за девочку. Стремительная уверенная походка. Прямая спина... Так и по жизни шла. С прямой спиной.

Точная в суждениях и действиях. Ироничная. Очень независимая. Причем, зависеть не хотела ни от кого. Включая собственных детей. Иногда в последние годы, овдовев, снисходительно позволяла себе что-нибудь купить на рынке. Но настойчиво отдавала деньги. Я, грешным делом, иногда обманывал ее, - вот, дескать, баранина нынче изрядно подешевела. Подозрительно посматривала, поскольку обладала удивительным свойством очень точно определять цену вещей. И это касалось не только рыночных покупок...

Жизнь ей, как и большинству из ее поколения, выдалась непростая. Родилась в 31м.

Ира-Ирма. Одесса.1934

Была поздним ребенком. Обоим ее родителям тогда уже было в районе сорока. Назвали ее Ирмой, в память об умершей от чахотки дедовой сестре, письма и дневник которой до сих пор хранятся в нашем семейном архиве. В свидетельстве о рождении у мамы двойное имя Ирина -Ирма, но понятно, что в конце концов стали называть ее на русский лад. А вот отчество свое она сумела отстоять. Когда ее называли «Ирина Юрьевна», неизменно с вежливой улыбкой поправляла - «Ирина Юльевна».

Бабушка, дед, Вадим и маленькая Ира. 1933

Мой дед, Герберт-Юлий Стукс (1889-1963) — врач из семьи принявших лютеранство австрийских евреев . Родился он в России, а вот российское подданство, судя по документам, оформил лишь в 1912 м, уже отучившись на медицинском факультете Новороссийского университета, за два года до начала Первой мировой, в которой Россию и Австро-Венгрию, как известно, разделяла линия фронта. Бабушка — Виктория Леонардовна Эберц (1895-1965), - тоже врач, из семьи немецких хуторян-католиков, что с 18 столетия поселились в Люстдорфе под Одессой . Она рано осталась без матери — Марии (урожденной - Баронч, в ее роду были, судя по фамилии и семейным преданиям, галицийские армяне, ну и поляки еще).

Бабушкино свидетельство о рождении

Отец ее, мой, соответственно, прадед—Леонард, передоверил все ведение хозяйства управляющему, который его обворовывал. По строгим люстдорфским меркам — безалаберный -прадед был на грани разорения. Однако состоятельные родственники помогли его дочери, закончившей с отличием гимназию, выучиться на лекаря (получила диплом Высших Женских Медицинских Курсов в Одессе аккурат в 17м)

Из маминых рассказов.

Веснушки.

Дед ваш, как и многие его сверстники, в студенчестве увлекался революционными идеями. И даже хаживал на какие-то то ли кружки, то ли собрания. Кто-то донес, и в квартиру, которую он снимал, пришли жандармы. С обыском. Стали в дверь стучать. А дед как раз в этот момент был страшно занят. При помощи специального крема веснушки выводил. И вот, значит, жандармы в дверь стучат, а он не открывает. Крем обтирает. С лица, с тела. Неудобно же. Карбонарий, можно сказать, и крем против веснушек. Не сочетается. А крем жирный. Стирается плохо. В общем когда открыл, жандармы страшно злые были. Думали, не иначе, оружие прячет или типографию подпольную. Долго искали. Но ничего не нашли. А веснушки — мне достались. Ну и вам по наследству.

Прабабушка Клара Иосифовна. Рано овдовела. Подняла четверых. Чувствуется характер. До старости из ее детей дожил только один - Герберт-Юлий. 20 век..

Поженились дед с бабушкой в 18м. В Одессе. Той самой, безумной, бунинской — из «Окаянных дней». Вокруг — гражданская война (власть в Одессе менялась раз десять, иной раз бывало даже и так, что на Софиевской — одна власть, а где-нибудь на Канатной - другая ), у них же - любовь. Он увел бабушку от первого мужа с годовалым ребенком на руках (Вадимом, маминым старшим братом, я его немного помню, он умер в начале 60х).

Бабушка была хороша. Одесса.1917

«Бебчику (так звали деда его близкие) от Эриха. 19.Х!.908г.» - читаю я на форзаце сохранившегося дедова дневника . Эрих - это старший из дедовых братьев . Тетрадка для дневника — его подарок.

"Какие страшные необыкновенные времена - европейская война". Август 14го. Страничка из дневника

Судя по некоторым страницам этого дневника, по сохранившимся письмам, а также по отрывочным воспоминаниям тех, кто его знал в ту пору, в молодости дед пользовался изрядным успехом у женщин. Были до бабушки бурные романы. Была даже, вроде бы, и дуэль или попытка дуэли какая-то ( в начале 20 века это еще случалось). Дед всю жизнь хранил стопку писем, подписанных «Со», очень трогательных и нежных. «Со» тяжело болела, с диагнозом затруднялись, оказалось - рак, умерла в апреле 16го. Бабушка, по словам мамы, считала ушедшую «Со» единственной дедовой настоящей любовью. Видимо слегка ревновала.

Старший врач 43 Паркового мортирного...Не мудрено, что бабушка влюбилась

Тогда в 18м основательная немецкая родня бабушки деда приняла плохо: еврей, жену от мужа увел и все такое... Однако у них все случилось всерьез и надолго. Навсегда. Несмотря на то, что характеры у обоих были непростые. Дед был страшно вспыльчив, а бабушка остра на язык и не забывала обид( пошучивала, дескать, это во мне шляхетская кровь говорит).

Согласно семейным преданиям роман этот мог закончиться в самом начале - трагически для обоих участников. Вроде бы покинутый бабушкой первый ее муж написал донос в Одесскую ЧК. Дескать, семья Стуксов связана с белогвардейцами: ребенок в колыбели (тот самый Вадим) играет с погоном. Возможно на оставленного мужа грешили и зря, но как бы там ни было, бабушку с дедом забрали. По-революционному решительно, без лишнего юридического крючкотворства судили. И вместе с другой «контрой» повели расстреливать. Однако среди конвоиров оказались два бывших санитара-серба, которые работали под дедовым началом незадолго до того. Должно быть, он был хорошим начальником.) В общем, запихнули конвоиры бабушку с дедом в какой-то чулан, заперли. А ночью — незаметно — отпустили. Так они остались живы. Получается мама, ну и соответственно, мы все - обязаны своим существованием каким-то неведомым сербам ( то ли это были сербы из переселенцев 18 века, то ли война которых занесла — не знаю).

Бабушка не любила Советскую власть. Стойко и определенно. Во всех ее проявлениях. Всю жизнь. И даже не особо эту самую нелюбовь скрывала. Дед же, судя и по маминым рассказам о нем, и по фрагментам дневников его, был из той, народнически настроенной, российской интеллигенции, которая в революции увидела какую-то правду и пыталась эту правду понять и принять.

Предъявитель сего... удостоен степени лекаря с отличием

Он был образованным на дореволюционный лад человеком. Подрабатывая репетитором и судовым врачом на пароходе «Цесаревич Георгий», закончил с отличием медицинский.Накануне Первой мировой успел пройти годичную стажировку в Лозанне.

Дедова лозаннская визитная карточка

Знал латынь и древнегреческий (как полагалось выпускнику гимназии и врачу), понятно,немецкий, а еще - английский, французский, итальянский (знание последнего в документах самокритично оценивал как недостаточное). На старости лет, подзабыв немного английский, начал им снова активно заниматься, чтобы быть в курсе новой научной литературы. Профессор медицины, он читал Мольера в оригинале. Интересовался философией. Видел я его пометки синим и красным карандашами (кто постарше помнят эти специальные двухцветные карандаши для подчеркивания !) в старом издании Платонова «Теэтета». Писал стихи (их — целая тетрадка, первое датировано 1909м, последнее — 53м), честно говоря, - неважные. Что-то меланхолическое и слегка сентиментальное в духе Надсона . Будучи в юности видимо англоманом (в дореволюционных письмах его порой называют «Гарри») —иной раз баловался переводом собственных стихов на английский. Цену своей поэзии, думаю, знал, никогда не пробовал публиковаться, писал для души.

Все-таки, пару строчек про маму, пожалуй, приведу. «Ты нам родишь белокурую дочку\\Жена моя...» Так он начал стихотворение посвященное бабушке. Написано 17го сентября 1931 за месяц до рождения дочки. Думаю вот, как он с белокуростью-то будущей угадал? Намечтал, видать. А вот через год писано. «Ирочке», называется.«Девочка моя поздняя, золотая малютка\\ Ты должна и ты будешь жить...\\ Как дрожать над тобой и сладко, и жутко,\\ Как жутко тебя любить»

 

 

"Ирочке". 1932

Из маминых рассказов.

«Врач-называется!»

Ты деду своему жизнью обязан. Трех лет тебе не было — заболел ты. Позже оказалось — дизентерия, но сразу не поняли мы. И очень быстро как-то поплохело тебе совсем. В минуты буквально. Побледнел. И пульс стал пропадать. Я растерялась что-то. Первый ты у меня был. Запаниковала. На руках держу тебя. Плачу. И говорю: «За что?». Непонятно кому. Тут дед на счастье с работы вернулся и в комнату зашел. На тебя только глянул. И мне: « Рев прекрати! В аптечке кофеин! Шприц! Быстро!» Ну я на кухню к аптечке метнулась. Хорошо- шприц стерилизованный был уже. Набрала кофеина взрослую дозу. Вколола тебе. Ты порозовел сразу. Дед глянул на тебя. Чуть улыбнулся. Потом ко мне обернулся. И, сурово так, бросил: «Эх, ты! Врач — называется!». Все-таки, паника для врача — последнее дело. С того случая, кажется, ни разу я не паниковала.

Уже в 20е дед стал достаточно известным в медицинском сообществе педиатром. В 29м Охрматмладом (Институтом охраны материнства и младенчества — любили тогда жуткие аббревиатуры) был зван в Москву.

Приглашение в Москву

Ему сулили двухкомнатную квартиру на Солянке с кухней и, как приписано красным карандашом в машинописном приглашении, «отдельной ванной» (по тем временам — роскошь!) а также заграничную стажировку «не позднее, чем через год». Не поехал. Возможно потому, что, по словам мамы, «бабушка, кроме Одессы и Питера, городов в России не признавала». Надо полагать и к лучшему, что в столицу не перебрался. С его австрийско-подданными родителями, лозаннской стажировкой, перепиской с эмигрировавшими друзьями, в Москве он в «большом терроре», скорее всего, сгинул бы.

Советская власть подтверждала дореволюционные дипломы

Двух его старших братьев, Эриха (того самого, который тетрадку для дедова дневника когда-то подарил) и Вольдемара в 37м-38м расстреляли Эрих был инженером-электриком. Вольдемар - юристом. Оба, как и дед, - беспартийные. Юрист, вроде бы любил рассказывать анекдоты, за что, видать, и поплатился. Ну а инженер, надо полагать — вредитель. Дед (в ту пору — директор им организованного Крымского института материнства и детства, заведующий кафедрой Крымского мединститута), тоже ждал ареста. Да и бабушка, видимо, учитывая, что люстдорфскую ее родню, многочисленных Гаагов да Зингеров, проредили в 30е годы тоже изрядно. По маминым воспоминаниям в прихожей на случай приезда незваных гостей в течение нескольких лет неизменно стоял собранный чемоданчик. Но обошлось как-то... Можно сказать — повезло.

Мама, Люстдорф, 1938

В 41м с началом войны вся семья, кроме Вадима, которого забрали в трудармию, угодила в ссылку. В Казахстан. В Джетыгару. Как немцы. Дедово еврейство тут не зачли. Засчитали австрийское происхождение. Ну а бабушка -то хоть и смешанных  к ровей была , но все-таки, в основном - немка... Интересно, что во время Первой Мировой дед служил себе сначала в военном госпитале а потом старшим военврачом в 43м мортирном дивизионе; и его австрийские корни никого особо не интересовали (имевшие, конечно, место антинемецкие настроения, в Москве переросшие даже в немецкие погромы, все-таки, не стали при Старом Режиме основой государственной политики). Однако Советская власть подходила к вопросам происхождения более щепетильно, чем царская... Понятно, впрочем, что останься семья в Симферополе, где дед с бабушкой работали к началу войны — им бы всем не жить. Пунктуальные немцы с дедовой национальностью, конечно, разобрались бы. И зачли бы там, ясное дело, не австрийское происхождение...

 

Из маминых рассказов.

Гусаки.

Были у нас соседи по дому. Он и она. Врачи. Евреи. Деды с ними дружили. Фамилия у них смешная была — Гуусы. Деды их Гусаками звали. У них двое пацанов было. Погодки. Я с ними часто во дворе играла. Они не успели эвакуироваться. Когда немцы стали евреев по городу собирать — Гуусы как-то поняли, что всех ждет. И пацанам своим ввели смертельную дозу снотворного. Ну а потом и сами... После войны дедам про это кто-то из общих знакомых написал.

Мама казахстанскую ссылку вспоминала в общем даже и с некоторой ностальгией. Джетыгару хоть и объявили незадолго до войны городом , но по сути это был небольшой рабочий поселок, куда навезли со всех концов необъятной нашей страны разнообразных ссыльных: прибалтов, немцев, позже — чеченцев. Мама рассказывала нам про бескрайнюю степь, про удивительный сладковатый запах горящего кизяка. Про замечательную учительницу литературы — видимо тоже из ссыльных. Которая на уроках ничего не говорила из учебника. А просто читала детям Тургенева, Чехова, Блока. А еще в Джетыгаре была хорошая с дореволюционными книжками библиотека, которая осталась от сгинувшего в революционные годы местного золотопромышленника. И в библиотеке этой мама была одной из немногих и, соответственно, очень любимых библиотекаршей, читателей. ( Из прочитанного тогда полюбила на всю жизнь «Капитанскую дочку», роллановского «Кола Брюньона», и толстовского «Хаджи-мурата». Еще любила Набокова, понятное дело, прочитанного гораздо позже, А вот Достоевского терпеть не могла: «У него же в каждой строчке — болезнь. Это я как врач говорю»).

Отменной своей осанкой, - утверждала мама, - она тоже обязана Джетыгаре: дескать, каждый день на коромысле ребенком тяжеленные ведра таскала — вот спина и прямая. Училась хорошо. В табелях — пятерки. Четверки только по двум предметам — казахскому языку да военному делу. По ее словам, еще ей Конституция СССР как-то с трудом давалась. Возможно потому, усмехалась, что как-то неважно изучаемый текст соотносился с той реальностью, которая была перед глазами.

Выписка из приказа по Наркомздраву Казахской ССР

Из маминых рассказов.

Кружка какао.

В мой день рождения в Джетыгаре мама каким-то чудом раздобыла маленькую горсточку какао, немного муки и яйцо. И устроила мне праздник: сварила кружку какао и оладий несколько штук испекла. Наверное, ничего вкуснее в моей жизни не было! И вот сижу я перед окошком с этой кружкой какао. За окошком холодная октябрьская степь. Луна. Гляжу я на все это. Молчу. И слезы прямо в кружку капают. Оттого, что понимаю, как мама билась, чтобы этот праздник мне устроить. Оттого, что прежние свои дни рождения вспоминаю. Оттого, что степь такая красивая. Оттого, что война...

 

Рассказывала она, конечно, и про другое. Про чеченцев, например, которых выбросили зимой в степь, в чем были. Без зимней одежды. Без припасов. Как умирали они целыми семьями. Особенно — дети. А у родителей – врачей — не было нужных лекарств. К чеченцам мама с той поры прониклась уважением: там в Казахстане, говорила, вели себя очень достойно и независимо. Начальству не кланялись. Еще рассказывала про двоюродную бабушку свою Фелицию Павловну (сестру Леонарда), которая тоже была в ссылке - где-то в Средней Азии. Ее, восьмидесятилетнюю, в 45м походя зарезали бандиты, потому что прошел слух, будто она богата и где-то в сундучке своем прячет то ли золото, то ли драгоценные камни.

Бабушке тетка ее Фелиция когда-то заменила рано умершую мать. Узнав, что Фелицию, жившую в войну в Одессе и побывавшую в оккупации, сослали, бабушка через кого-то из влиятельных пациентов вымолила в комендатуре разрешение съездить за теткой и перевезти ее в Джетыгару. И не успела. Буквально на пару дней...

Фелиция Павловна. Примерно 1915й

В мамином школьном альбоме 44го года — на отдельной страничке, трогательно вырезанная из открытки картинка — Крым, Ласточкино Гнездо. И подарок от школьной подружки — дореволюционная открытка - «кораблекрушение». Опять море. И текст песенки — из фильма «Морской ястреб», который, кстати говоря, снимали в родной ее Одессе в сорок первом уже под бомбежками: «Закурим матросские трубки и выйдем из темных кают, пусть в море уходят на шлюпках и молнии в небе сверкнут. А в этой дубовой скорлупке отважные люди плывут. Уходит от берега «Ястреб морской» и девушки машут рукой»... Одесская девочка, тосковала она все-таки по морю. Там в Казахстане. Да и потом...

"Уходит от берега ястреб морской". Страничка из альбома

А дед в том же 44м 11 февраля в своем дневнике цитирует Дидро. Горькое. Из «Племянника Рамо»: «Вот вам содержание моих частых собеседований с самим собою... Лишь бы Вам было ясно, что мне знакомы презрение к самому себе, те угрызения совести, которое вызывает в нас сознание бесполезности дарований, ниспосланных небом. Это — самые жестокие из всех страданий. Пожалуй, человеку было бы лучше совсем не рождаться». Впрочем, через несколько месяцев он утешается философским из «Песни о Роланде»: «Да, кто немало бедствий претерпел\\ Тот многому научится, конечно!».

Из маминых рассказов.

Школьное.

Как-то осталась я в классе дежурить. Одна. Вошли два балбеса, которых боялась вся школа. Второгодники. Один схватил меня сзади за руки. А второй стал бить по лицу, неторопливо так, со вкусом, приговаривая: «Получай,жидовка!» (Интересно, откуда он что прознал про мое еврейство? Видать, чутье... Я-то сама себя в ту пору немкой считала, и сослали нас как немцев. (И правда, глядя на ее фотографии, особенно детские, трудно найти в ее облике что-то еврейское. Самая что ни на есть немецкая немка. Белокурая. Сероглазая. Как из какой-нибудь «Олимпии» Рифеншталь — ВМ). Ну я ногами со всей силы ему в живот влепила. А тот, что сзади, от растерянности выпустил. Этот, который загнулся, просипел «Еще увидимся». И вышли. Я класс домыла, аккуратно в мешочек сложила фарфоровую чернильницу, тяжелую такую, и знаю, что если ко мне он еще подойдет и замахнется, я ударю его этой чернильницей. Прямо в висок ( знала я, что височная кость - cамая тонкая, родители — врачи, как-никак). Выхожу из класса. Стоит у окна. Усмехается. Ну я посмотрела на него. Внимательно так. Он отвел глаза. Видать, что-то понял. И больше не подходил ко мне.

Дед. 1945?. Джетыгара?

После войны семье разрешили выехать в Краснодар. На год. За этот год дед успел представить на защиту докторскую, которая в основном была написана еще до войны и как-то дописывалась в Джетыгаре. Находил старых друзей и они находили его.

27м марта 1946 г. датировано трогательное, светлое, послевоенное ,по настроению- письмо к деду в Краснодар на бланке журнала «Вопросы педиатрии и охраны материнства и детства» «Если Вы, Герберт Германович, черт возьми, живы и здоровы, так почему Вы не проявите какого-либо интереса в отношении моей персоны, каковая провела все 900 дней блокады Ленинграда? В конце концов я отделался сравнительно дешево: разбитыми стеклами в своей квартире, здоровой гипертонией и сильно потрепанной нервной системой. Все мы, как это ни невероятно, уцелели: и жена, и сын и дочь, и даже их бабушка. Жена даже помнит о каком-то одессите, с которым мы были в каких-то взаимоотношениях и который иногда по особой моей просьбе добывал в Одессе ее знаменитую халву и посылал ее мне по почте. Забыли, быть может?... Вы, вероятно, пережили за эти годы немало всяких приключений, о которых будет небезынтересно поболтать сидя за столом. Авось, как-нибудь и поболтаем...Журнал «Вопросы педиатрии» я надеюсь, скоро начнет появляться в свет...Александр Николаевич Антонов , если Вы забыли как меня зовут...» (А.Н.Антонов — профессор Ленинградского педиатрического медицинского института, подготовившего за годы войны около тысячи врачей — ВМ) Читаешь вот этакое от блокадника к ссыльному и поневоле думаешь: «Были люди...» И автору, и адресату уже под шестьдесят. За спиной... Ну в общем-то, понятно, что за спиной. А один готовит к защите докторскую, другой восстанавливает журнал. Лечат, учат студентов... На этом письме приписка карандашом - аккуратным маминым почерком - «Витя, эти письма сохрани».Перебирала она, стало быть, архив и думала, что после ее ухода буду я его перебирать. Для меня это последние ее слова, адресованные мне. Так получилось..

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

"Если Вы, Герберт Германович, ещё живы и здоровы..."

Пытался даже, правда безуспешно, вернуть из Симферополя свою медицинскую библиотеку, которую собирал с дореволюционных времен.

Однако вскоре Краснодар был немцам запрещен. Так Стуксы в 1946м оказались в Томске. Стали работать в медицинском институте, где дед получил кафедру госпитальной педиатрии.

Дед и его студенты

В мед и мама поступила по окончании школы (по ее словам, хотела в геологи, потому что всю жизнь мечтала путешествовать, однако на геологический, вроде, были для немцев ограничения — какие экспедиции, если в комендатуре надо отмечаться ежемесячно?) Недавно, вспоминая те годы, с определенностью так, сказала: «Паршивым заведением мед был тогда, честно говоря. Ну да, преподавали, конечно, Дмитрий Дмитриевич (Яблоков -ВМ), Борис Максимович (Шершевский, ее учитель в медицине, которого очень почитала -ВМ), деды опять же, да и другие были неплохие люди. Но столько было публики, которая на чужих костях карьеры делала...Ты себе представить не можешь... Всех помню. И все помню».

Бабушка с молодыми врачами

Из маминых рассказов.

Иванов.

Я когда в комендатуру ходила отмечаться, если видела кого из одноклассников, ну или позже — однокурсников — на улице, старалась быстро за угол свернуть,чтобы разминуться как-то. И ведь понимала тогда точно, что мне стыдиться нечего. Но все равно как-то унизительно это все было. Однажды встретила там, в комендатуре, парня знакомого по фамилии Иванов. Удивилась очень: «А ты что здесь делаешь?». Он улыбнулся - неловко так: «Да, вот... Мама — русская. Папа- русский. А отчим — немец. Вот и хожу.»

Мама с подругами Таней и Галей Авраамовыми. Начало 50х

В те, первые свои томские, годы серьезно занялась она легкой атлетикой. Отлично бегала. Выигрывала на областных соревнованиях. Вспоминала, что как-то за победу ей патефон вручили с набором пластинок, а однажды — отличный чешский велосипед. За технику ее тренер все нахваливал — водил тех, кто помладше, смотреть, как Стукс бегает . Но бегать она только в Томске могла. На соревнования в другие города выезжать было нельзя. В комендатуре надо было отмечаться. От комендатуры — не убежишь.

На дистанции. Начало 50х

Из маминых рассказов.

Спортивное.

С Милкой мы были - подруги. В одном классе учились. Вместе на тренировки ходили. Я — бегала. Она — прыгала здорово. Высокая. Ноги длиннющие. Обычно я соревнования по бегу выигрывала, она — по прыжкам в высоту. Как-то тренер меня попросил и в прыжках выступить. Девчонка одна заболела — подменить. Просто так — отметиться. Ну я пробежала, выиграла и пошла в сектор для прыжков. Прыгала в свое удовольствие — с меня же спроса никакого! Ну и пошли у меня прыжки. А Милка что-то занервничала. В общем выиграла я у нее по попыткам. Она обиделась страшно. Чуть не год на меня дулась. И подруги осудили: «Зачем ты, Ирка, Милку обидела?» Я объясняю, дескать, не сама, тренер попросил выступить. Они: «Трудно что ли поддаться было?» Ничего в спорте не понимали! Ну с того случая я, правда, в сектор для прыжков ни ногой. А Милка до сих пор мне иной раз эту историю припоминает.

На пьедестале. 1948

В Томске деды угодили и под кампанию борьбы с космополитизмом (к дедовым лекциям вроде были претензии за недостаточное внимание к приоритету русских ученых), а потом и под борьбу с врачами-вредителями. Бабушке, никаким боком не еврейке, в 53м запретили преподавать, хотя при этом удивительным образом оставили лечебную работу. По маминым воспоминаниям, после смерти в отделении тяжело больного ребенка прозвучало уже слово «вредительство», но за бабушку отчаянно вступились несколько коллег (к великому сожалению, не знаю их имен, но понимаю, чего им это могло стоить) и начатое было разбирательство, чреватое «в те времена укромные»(с) понятно чем, постепенно заглохло, тем более, что и в стране ветер поменялся. Начало паркинсоновой болезни, которой бабушка страдала больше десяти лет, до конца жизни (я ее помню уже совсем неподвижную), пришлось аккурат на этот самый — 53й - год.

Отец и дочь. 1952

Как-то спрашиваю у мамы: «А были у дедов друзья в Томске?» - «Да нет,-отвечает, - друзья в Одессе да в Крыму остались, а новых заводить... Они уже были немолодые и очень уставшие люди. Хотя, впрочем, были две женщины, дедовы ученицы. Они часто к нам в дом захаживали. Каждая про другую предупредила, что, дескать с той, другой, надо быть поосторожнее. Сексотка, дескать. Прикрепленная. А так — неплохие женщины. Можно сказать, что и друзья...».

Из маминых рассказов.

На смерть Сталина.

5 марта 53 года я шла по городу в прекрасном настроении. И не от того, что передали по радио. А просто. Денек был хороший какой-то. Я даже напевала что-то. И вот прихожу к подругам в комнату, открываю дверь и вижу — сидят, рыдают, все в соплях. Я испугалась сперва, решила, что кто-то из близких умер. Спрашиваю- Вы что? - Как? Ты не знаешь? Сталин умер! - Фу, дуры, испугали. Спятили, что ли?! У одной отец расстрелян, у другой вся родня по лагерям, а они рыдают...Радовались бы, истерички! - Они, значит, посмотрели на меня шальными глазами, а потом чуть не хором :А и то правда. Чего это мы? И уже через минуту дружно смеялись над чем-то...4

А дед в самые эти дни — 4-5 марта 53го на листке набросал несколько стихотворных строчек, посвященных смерти вождя народов. Это именно набросок, из которого не совсем ясно, куда бы это стихотворение его завело. Но из лексики на исчирканной страничке блокнота («народы», «склонившиеся знамена» и т.п.) понятно, что переживал он событие иначе, чем дочь. Наткнувшись как-то в архиве на этот листочек, я у мамы спросил: «Вы что ли по-разному в семье к Сталину относились?» - «Да, я тоже видела этот листок и думала над ним... Ну дед, сталинистом, конечно, не был. Воспитание к этому не располагало. Двух братьев у него убили опять же. Сам — ссыльный. Но он, когда думал и иногда говорил про это все- рассуждал про историческую эпоху. Сталин для него был частью этой эпохи. И дед пытался объяснить а отчасти, получалось, и оправдать все, что происходило, историческими обстоятельствами. Бабушка же смотрела на вещи проще. И трезвей. Сталина в наших разговорах «Рябым» называла и «Иоськой». Как-то, глядя на его большой портрет в газете, сказала «Вот, вроде бы, и черно-белое изображение, а все кажется, что у него усы в крови!». Бабушка в жизни реалисткой была. А дед ваш всегда был— идеалистом...» Думаю, дед тут угодил в ту же эмоциональную ловушку, что и многие интеллигенты из его поколения. Как-то им надо было объяснить для себя, что случилось с ними, с их перемолотыми в пыль близкими, со страной. Найти в случившемся какой-то исторический и провиденциальный смысл. Соображение о бессмысленности происходящего, наверное, было для большинства из них просто непереносимо.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Асино, 1954

Закончив мед, она, профессорская дочка, поехала по распределению в райцентр — в Асино. Писала оттуда родителям бодрые письма. («Хожу купаться на озеро. ..Загорать здесь даже, однако, лучше, чем на Черном море. ...Говорят, что поправилась я, а с чего поправилась — не знаю. Ношусь целыми днями, как угорелая») Мама всегда считала, что тамошняя медицинская практика очень много дала ей как врачу. Поскольку была бесконечно разнообразна. Тут и женщины, которых привозили при смерти после неудачных криминальных абортов, и какой-то уголовник, аккуратно прибивший собственную мошонку к табурету. В общем, богатая практика.

С родителями. Белокуриха. 1955

Именно в Асине мама познакомилась с нашим отцом, который приезжал туда читать лекции от общества «Знание». И, познакомившись, вскоре чуть не рассталась. Он не решился сказать ей сразу, что он — сын «врага народа». Она же, узнав про это от кого-то из общих друзей, сказала: «Как ты мог МНЕ В ЭТОМ соврать? За кого ты меня принимаешь? Как тебе тогда вообще верить?». К счастью, как-то сумел он ее уболтать. В другой раз они чуть не расстались, поспорив насчет романа Дудинцева «Не хлебом единым», который тогда был на слуху. Отец этим романом восхищался, а мама высказалась в том роде, что, дескать, книжка, конечно, прогрессивная, но странно так уж восхищаться Дудинцевым в стране, где Толстой писал. Потом как-то помирились. Наверное, отец признал-таки, что Дудинцев Толстому уступает.)

Из маминых рассказов.

Еврейское.

Как-то возвращаюсь домой после дежурства. Смотрю, родители напряженные какие-то. На отце лица нет. Спрашиваю: Что стряслось? Отец мне газетку какую-то показывает. Со своим портретом. Смотрю, статья. Про то, что профессор, врач. Про разные его достижения. Ну и по мысли — как хорошо живут немцы в Советском Союзе. Спрашиваю, ну и что плохого в этой статье? Чего вы? Отец — да неудобно, ужасно. Я ж не немец! - А кто же ты? - И он поворачивается, значит, и кричит бабушке в соседнюю комнату: «Витенька, а разве мы не говорили Ирочке, что я еврей?» И тут со мной в первый и в последний раз в жизни случилась натуральная истерика. Я смеялась с час, должно быть. Перестану — и снова. Меня водой отпаивали. Это ж надо было, съездить в ссылку -немкой, годами отмечаться в комендатуре - немкой и на четвертом десятке узнать, что ты , оказывается— еврейка.

Немка...конечно, немка. Середина 50х

Мама с папой очень разные были. Он — экспансивный, шумный, внушаемый, заводной, склонный к авантюрам, часто - непоследовательный, легко сходящийся с людьми. Она - немногословная, дистантная, часто - жесткая в суждениях, очень упрямая. Оба — фанатично увлеченные своей работой. По молодости нередко ссорились — и эти их ссоры я помню прекрасно: могли по несколько дней не разговаривать. Отец быстрее вспыхивал, но и отходчивей был — уступал обычно.

Мама с папой. Конец 80х

Помню, как в 1969м, в знаменитом хоккейном матче Чехословакия — СССР на чемпионате мира ( ну в том, где «Вы нас — пушками, мы - вас — клюшками» ) они болели по телевизору за разные команды. Отец — за СССР, мама — за чехов (при том, что к хоккею была совершенно безразлична вообще-то). И вот забрасывают в третьем периоде чехи вторую, решающую, шайбу, отец оборачивается к ней и трагически восклицает: «Все из-за тебя, Стукс (он ее обычно по фамилии называл, ну или - «мамочка», она его — соответственно «Мучник» или «папочка»)!». Мама, слегка улыбнувшись, очень довольная: «Я вообще-то молчу всю игру, слова не сказала». Он (горько): «Ну я же вижу, как ты радуешься!» При всей разности характеров, как-то они друг друга дополняли хорошо. Многие мужские работы по дому, ну там прибить-приколотить, делала она: молоток в руках отца был стихийным бедствием. Зато он частенько теснил ее на кухне. То есть, готовить-то она в принципе умела неплохо, но не сказать, чтобы любила это дело. А он обожал.

Папа не был бы самим собой,  если бы не схватил этого крокодила. На Кубе. Конец 80х

В разные годы руководивший в Томске футбольной командой, Дворцом спорта, филармонией, театром, папа - любил приводить в дом совершенно невероятных гостейУ нас запросто бывали Евтушенко и Вознесенский, Тарковский со съемочной группой «Сталкера» и Неелова, Гердт и Миронов, Дмитрий Покровский со своим фольклорным ансамблем, вся сборная СССР по фигурному катанию. Кажется, всем им было в нашем доме уютно . Маме иной раз кого-то из заезжих гостей приходилось лечить. А с Татьяной Тарасовой, которая несколько лет со своими учениками приезжала во Томск на сборы, мама подружилась на всю жизнь. Очень ее любила. Когда в последние годы бывала в Москве, они неизменно встречались.

С Татьяной Тарасовой. 2010

Из маминых рассказов.

Полет Гагарина.

Я тогда, в апреле 61го, в Москве жила. В библиотеке занималась. Маринкой была беременная. На седьмом месяце. И вот выхожу из библиотеки, в метро спускаюсь — и большая толпа валит. Веселые все, счастливые. У некоторых в руках плакаты самодельные. Мы в космосе, - кричат. Ну мне тоже весело. И не заметила я, как толпа стала сгущаться. И вдруг чувствую, что уже повернуться не могу. И уже кто-то в одном, в другом месте вскрикнул, застонал. И вижу , что несет меня прямо к стене. И ничего сделать не могу. Думаю,все, конец. И мне, и ребенку. Раздавят. На счастье рядом со мной мужик какой-то был. Посмотрел он на меня, выгнулся как-то, руками вытянутыми в стену уперся и спиной меня прикрыл. И так минут пять или десять стоял, не знаю сколько, пока толпа не схлынула. Здоровый такой мужик. Лицо простецкое. Потом улыбнулся, сказал что-то вроде: «Ну бывай здорова!» И пошел себе. Я даже спасибо сказать не успела. До сих пор жалею, что имени его не узнала.

С учителем - Борисом Максимовичем Шершевским. Конец 60х

Она была хороша собой. Как-то по-нездешнему. По-европейски. Никогда не пользовалась косметикой. Разве что- иногда, чуть-чуть, духами (среди нынешнего парфюмерного изобилия нет-нет да и вспоминала с ностальгией любимые — советских времен- польские «Быть может»). Знакомая врачица, которая у нее училась с полвека назад, рассказывала , что когда мама в первый раз зашла в их аудиторию читать лекцию — все девчонки ахнули. «Она была как из какого-то зарубежного кино... Короткая стрижка. Фигура. Осанка. Энергия. Четкость какая-то. Девчонки старались быть похожими на нее. И парни сильно заглядывались. Но куда там...».

На кафедре. Конец 60х

С нами- троими детьми своими, мама вела себя как с ровней. Много читала вслух. Кажется, на несколько раз, Тура Хейердала, «Путешествие на Кон-Тики», всего Джеральда Даррела - думаю, в ней все время жила детская нереализованная мечта о путешествиях. И реализовываться эта мечта иной раз могла как-то вдруг. Однажды во время ее отпуска в 69м поехали мы в Тимирязево, сняли дачу, как делали обычно в те годы (пару комнат в деревенском доме). И что-то заскучала она там, видать. А давайте, говорит, махнем в Батуми (там у нас родные жили тогда; когда-то бабушкина сестра — тетя Лена, была замужем за красавцем — грузином, профессором Георгием Хечинашвили; в ту пору тети Лены уже не было в живых, Георгий был женат на рыжеволосой, голубоглазой Катеван, но все равно - родня). Собрала нас троих. Сговорила лучшую свою подругу — тетю Зину. У той — двое. И так— через весь Советский Союз — на поезде (на самолет в два конца — денег не хватало на всех). Две женщины и пятеро детей (младшей — три года, старшему -мне, то есть — одиннадцать). Без мужей (оба были в длительных командировках в то лето).

Дома на Учебной. Начало 70х

Поездка была веселой. Лобио (Катеван отменно его готовила), хачапури, море, проливные субтропические дожди...Угодили мы аккурат в эпидемию холеры, которая в тот год разыгралась на советском юге. Так что, вернувшись в Томск, провели все вместе неделю в карантинном отделении. Куда нас доставили под охраной прямо с самолета. Надолго запомнилось!

Еще помню, как она учила меня, шестилетнего, плавать. Был наш сибирский август. Вода в Тояновом озере ( в те годы его чаще называли Нестоянкой) была страшно холодная. А мама, строго по науке, по журналу «Наука и жизнь», который держала в руках, показывала специальные упражнения. Потом на берегу растирала меня и отпаивала горячим чаем. Надо было научиться за неделю. К приезду отца из командировки. И ровно за неделю я поплыл. Деваться было некуда. Вода становилась все холоднее. ) А еще через пару лет она спросила весело, ну что, махнем через Томь? Мне было боязно, но очень хотелось. Течение было сильным, да и вода — опять холодновата. Но она плыла рядом и я знал, что меня вытащит, если что. Кое-как доплыл. Она скептически посмотрела на меня и сказала: «Обратно, пожалуй, не дотянешь. Пойду, лодку поищу...» А я, стучащий зубами, был бесконечно доволен собой. Переплыл.

Коктебель. У могилы Волошина. Понятно, кто нас туда привел. 2009

Говорила мама с нами всегда о том, что казалось ей важным и интересным, и с интересом выслушивала нас (“Мне ни с кем так не интересно говорить, как с собственными детьми»,- бросила она как-то мимоходом). Мне, девяти-десятилетнему пацану, она втолковывала свою концепцию причин пневмонии. Что вот, дескать, во всем мире чаще всего пневмококк пневмонию вызывает и борются при лечении прежде всего с ним. А у нас кто-то двадцать лет назад чашку Петри не помыл, данные получились неверные, пневмококка не нашли — и с тех пор все наши друг за другом повторяют, списывают. Что за рубежом пишут по незнанию языков -не читают. И лечат, соответственно... Слушать ее мне, мальчишке, было интересно. Вот до сих пор про чашку Петри помню.

К слову сказать, публикации про пневмонии из центральных журналов маме до поры до времени возвращали — указывали, что ее выводы расходятся с данными советской науки. Но она упорствовала. И добилась своего. Реабилитировала-таки свой пневмококк. Признали ее концепцию.

Со студентами. Середина 70х

Из маминых рассказов.

Окошко

Игорь Михайлович... Игорь учился у меня (она назвала другое имя, но пусть Игорь будет — ВМ). Неплохой был студент. Активный. К занятиям всегда готовился. Порассуждать любил на теоретические темы. Правда немного поверхностный .

Как-то, он уже в ординатуре был, захожу я в палату. Он стоит над больным и разглагольствует, значит, насчет диагноза. С соседней койки бабулька тяжелая с тромбоэмболией тихонько так, но внятно просит его: «Милок, прикрой окошко, пожалуйста... Сквозит очень». Он даже ухом не повел. Дальше разглагольствует.

Я подошла к окошку, прикрыла, потом говорю ему: «Игорь, можно Вас на минутку». Вышли в коридор. Я спрашиваю: «Игорь, разве Вы не слышали, что Вас бабушка попросила?». Он - спокойно так, без вызова, но с чувством собственного достоинства отвечает: «Слышал, Ирина Юльевна. Но в палате есть санитарки. Окошко - это их работа. А я доктор. Каждый должен заниматься своим делом. Разве нет?». Ну я не сдержалась, говорю: «Вы, Игорь — не доктор. И, думаю, никогда им не станете». Повернулась и пошла.

Он, и правда, врачом не стал. По научной линии двинулся. Быстро защитился. Впрочем, по большому счету, в науке у него тоже особо ничего не получается. Поверхностный он, все-таки...

На научной конференции. Конец 70-х

В конце 60х, занимаясь этиологией пневмонии, она увлеклась философией. Стала Гегеля конспектировать. Опубликовала пару статей на философские темы. И надумала расстаться с медициной. Пришла к Анатолию Константиновичу Сухотину поговорить о возможности работы на кафедре философии. Он статьи похвалил, сказал, что на кафедру возьмет, потому что философ с реальным медицинским опытом — это интересно. Но потом заметил: «У Вас такая хорошая работа — лечить людей! Подумайте, стоит ли менять ее на философию». Мама подумала... И осталась в медицине. А Сухотину за его совет была неизменно благодарна. И примерно полвека спустя, придя его консультировать по просьбе родственников, напомнила ему про эту историю. Оказалось, что он ее тоже не забыл.

Врачом она была, каких мало. При том, а, может быть и потому, что отечественную медицину, и советскую, и постсоветскую особо не жаловала. «Они лечат болезнь, а надобно лечить больного», «смотрят в приборы, а больного не слушают», «чем дальше, тем больше медицина превращается в придаток к фармпромышленности, а врачи — в продавцов дорогих препаратов».

В последние годы как-то особенно сильно огорчалась она уровнем обучения докторов: слишком ранней и узкой специализацией, недостаточной клинической практикой. Работая по совместительству в Медуниверситете, писала насчет этого аналитические записки. Спокойные по тону, очень жесткие по сути, и с конкретными предложениями ( она все хотела что-то поправить). В одной из них позволила себе совсем немного эмоций: «Возникает естественный вопрос:а что это она так беспокоится в свои 76? Не могу вынести нынешнюю ситуацию как врач и как преподаватель. Не могу смириться с этой ситуацией как ученый, поскольку посвятила вопросам клинической микробиологии лучшую половину своей жизни. Есть и эгоистический интерес. Мои потомки живут в Томске. Хотелось бы, чтобы в случае необходимости они в будущем имели возможность обратиться к профессионалам высокого класса». Датировано 29м мая 2008 года.

И в свои восемьдесят она неизменно была готова по звонку подхватиться и побежать к пациенту . Они не переводились у нее до самых последних дней. Деньги за частные консультации брать так и не научилась. И пациенты ей дарили коробки конфет, торты, банки с вареньем. Сладкого она совсем не любила, а сказать про это видимо стеснялась.

Ей было интересно разбираться в причинах болезни, замечать то, чего не заметили ее коллеги, ставить диагноз (говаривала не раз: «Самое интересное в медицине — диагностика»), подбирать лечение. Коллеги говорили, что иногда в тяжелых случаях она могла настоять на каких-то совершенно неожиданных и даже парадоксальных решениях, которые оказывались эффективными. В последние годы мама как раз много занималась экспертизой сложных случаев. Очень злилась, находя небрежно заполненные а то и, увы, подделанные истории болезни. Возмущенно про это рассказывала, правда, строго соблюдая врачебную тайну и не называя имен. Думаю, что иные коллеги ее побаивались. Потому что все называла своими именами (врать, даже в чисто житейских мелочах — катастрофически не умела). И потому что в медицинских делах была очень дотошна (отец это ее свойство называл «немецким занудством», посмеивался, но уважал).

Помню, когда она еще преподавала в меде, приехали к нам летом в Тимирязево на дачу родители какого-то ее должника, который все никак не мог сдать. Договариваться. Большой торт привезли, цветы (невинные были времена!). Помню, как она их вежливо выпроваживала вместе с букетом и тортом, объясняя, что никак не может поставить оценку, пока их сын не выучит предмет. «Вот вы же сами станете пациентами, и попадете к такому врачу, который элементарного не знает, - втолковывала она. - Хорошо ли вам будет?»

Нас, детей своих, от поступления в медицинский отговаривала, как могла. Дескать, вы по складу характера — гуманитарии. Тяжко вам будет в медицине. Да и маяться всю жизнь будете от собственного бессилия. Оттого, что больные будут умирать. От- того, что даже если все сделаете, как надо — это может не дать результата. С детства помню, пришла она как-то домой с белым застывшим лицом, легла на кровать, уткнувшись в подушку. «Что случилось, мама?» - «Больной умер. Надо было ночью остаться, присмотреть за ним.». Запомнил навсегда это ее лицо. Убедила она нас. Никто не стал врачом. Возможно потом и жалела об этом. Как-то разговаривали о совершенно посторонних вещах и, вдруг, ни с того ни с сего она, оценивающе так, посмотрела на меня и сказала: «А, может быть, из тебя бы и получился неплохой терапевт. Ну или психиатр...»

Новый ... 2012-й

Из маминых рассказов.

Религиозное.

Был у нас секретарь партбюро. Энергичный очень, просто неугомонный. Все пытался меня на политинформации затаскивать. Дескать, надо быть в курсе политической линии партии. А я отговаривалась тем, что беспартийная. И вот, настала перестройка. И вдруг — буквально в одночасье- он в Бога уверовал. Подался то ли в баптисты, то ли в адвентисты. Активности при этом в нем не убавилось. Так же забегал ко мне в кабинет, как раньше. Только тащил уже на какие-то религиозные собрания. Я -ему — да Вы же еще недавно, на политинформацию так же уговаривали. А он -мне — про апостола Павла, который был гонителем христианства, а потом прозрел. Я -ему — да зачем я Вам нужна? Он-мне — дескать, Вы, Ирина Юльевна, хороший человек, хочу Вашу душу спасти. Я:так ежели я хороший человек, может быть, душа моя и без Ваших собраний спасется. Он: да нет, этого мало, надо уверовать, чтобы спастись. Я: То есть не важно, хороший или плохой человек? Уверует — и спасется? И Чикатило, если уверует тоже спасется? Он: И Чикатило... Если уверует. Я: Ну тогда уж Вы там - вместе с Чикатило спасайтесь, а я как-нибудь - сама по себе...

 

Власть она не любила. Ни советскую, ни ту, что ее сменила, ни нынешнюю.

 Разве что для нелюбимого страной Гайдара делала некоторое исключение, сочувствуя ему как терапевт. «Понимаешь, -говорила,- в ургентной терапии когда имеешь дело с тяжелым, запущенным пациентом, чаще всего хорошего выбора у тебя просто нет. Всегда рискуешь. Что плохой врач делает в таком случае? Он с себя ответственность снимает. Назначает ненужные анализы, проводит консультации, с начальством обязательно советуется... Пара дней проходит. Больного нет. А этот, вроде, ни в чем и не виноват... Хороший врач — тот, кто когда надо рискует и берет ответственность на себя. Понятно, что результата это может не дать. Да еще потом оправдываться придется за свое решение. И мучаться. Но он хоть попробовал.» И после паузы : «Правда при этом неплохо еще опытом обладать и интуицией. А тут и с тем, и с другим как-то...» И рукой махнула.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

В советские годы, главным образом, стараниями отца, но при ее полнейшем одобрении, дом был неизменно завален разнообразным сам- и тамиздатом. Орвелл, Зиновьев, Конквест, Платонов, Веничка Ерофеев, солженицынский Гулаг, само собой — в пленках, в фотокопиях, в машинописи на тончайших прозрачных листах ( а «Собачье сердце» Булгакова, помнится, было с полным пренебрежением к конспирации аккуратно распечатано на фирменных бланках отцова Дворца Спорта).

В конце концов любовь к запретному чтиву обернулась серьезной нервотрепкой. В феврале 82го рано утром к нам домой пришли "люди в штатском". Потом узнали мы, что на исходе советской власти, уже агонизируя, контора затеяла по всей стране так называемое "дело книжников". Именно  под таким кодовым названием  в их отчетах  проходила всесоюзная спец-операция. Они отлавливали по всей стране именно книжников - то есть не активных диссидентов, а просто тех, кто почитывал самиздат, давал читать другим. Выявляли связи между ними - кто кому давал запрещенное чтиво, кто размножал, ну, короче, тяжелая и ответственная у них была работа. 

Дело книжников.. Том с показаниями папы

И вот рано утром сначала забрали на допрос папу ( где ,судя по материалам дела, которые мне годы спустя довелось читать, вел он себя как партизан и не назвал ни одной фамилии: «Есть ли в доме размноженные на ротапринте книги?» - «Есть сборник стихов Николая Гумилева. Брал давно. У кого не помню», «Для чего брали в доме политпросвещения (!) проектор?» - «Жене. Для просмотра медицинской литературы», «В проекторе обнаружен фрагмент фотопленки. Что-нибудь знаете про него?» - «Кроме медицинской литературы там ничего быть не может»... И все в таком духе, не вдаваясь в ненужные подробности 6 ), потом приехали вместе с ним и с "ордером на выемку" запрещенной книги. Позвали понятых -соседей, с которыми родители прожили много лет на одной лестничной площадке. И тут состоялся изумительный диалог между мамой и одним из гостей. Внимательно изучив ордер, она - холодно и с удивлением: "Вы хотите, чтобы мы выдали вам книгу Чаадаева? "Философические письма"?, но, смею заметить - он до советской власти писал и категорически не мог написать ничего антисоветского?". Ответ: "Но мы точно знаем, что она у вас в ротапринтном, незаконно отпечатанном варианте -значит?,самиздат".....

В деле приведены ответы отца. Вопросы следователя – не все, некоторые — предполагаемые. А с проектором, который папа счел нужным взять именно в доме политпросвещения ( а с другой стороны, почему бы и нет — ведь мы, читая самиздат, именно что — просвещались, в том числе и — политически, так что проектор, можно сказать, работал по своему прямому назначению...), так вот с этим самым проектором случилась совершенно детективная история. Взяли его, чтобы срочно прочитать зиновьевские «Зияющие высоты», которые пришли в дом на несколько дней. Потом отец вернул аппарат. И в нем хозяева обнаружили фрагмент пленки. При этом сотрудник органов спрашивал не про Зиновьева почему-то, а про Ницше... То ли путаница какая-то, то ли еще кто-то после нас этим самым проектором пользовался, чтобы читать запретное.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

С дочкой Мариной. Москва, 2011

Кто тогда стукнул  про этот ,и правда, ротапринтный вариант дореволюционной книжки Михаила Гершензона о Чаадаеве, объединенной с текстом «Философических писем», мы так и не знаем. К счастью, у незваных гостей был ордер именно на выемку, а не на обыск (возможно, какой-то сбой в системе, а возможно сыграло роль то, что источники самиздата с томскими основными фигурантами «дела книжников» у нас были разные). Соответственно, серьезного самиздата не обнаружили. А когда  гости уехали,  мы, пользуясь паузой,  разнесли запрещенное чтиво по верным знакомым на хранение (при этом оглядывались - нет ли наружки).  Рука не поднималась просто все уничтожить. Договорились вести себя поосторожнее. Мамы, надо сказать, в смысле осторожности хватило ненадолго. ) Идем мы с сестрой как-то вскоре по нашему двору и слышим на всю улицу позывные «Свободы». Заходим — мама, расслабленно попивая чай, слушает, кажется, губермановские «Прогулки вокруг барака», окно открыто (всегда окна открывала, не любила духоты) . Мы: мама мы же, вроде, договаривались поаккуратнее? Она: а что, разве громко?

С дочкой Юлей. Москва, начало 2000-х

В последние годы все чаще, говоря о стране, она употребляла суровый медицинский термин «терминальная фаза» («с терапией опоздали, хирургия уже не поможет, теперь показаны только анальгетики»). Соответственно, к либерализму российскому относилась, в общем, достаточно скептически. Как к заграничной штучке, симпатичной, конечно, но к нашим широтам (и особенно в нынешней ситуации) не очень приспособленной. Это при том, что была очень усердной слушательницей «Эха Москвы» и без эховских голосов жизни себе не представляла. В больницу во время последней своей болезни чуть не первое, что попросила принести — радиоприемник. И когда перестала его слушать, мы окончательно поняли, что все совсем худо.

После второго подряд инсульта в реанимации говорила совсем немного. Но четко. Ни одной жалобы, как всегда. «Как ты?» - «Терпимо». Доктор- массажист, проводя процедуры, извиняясь: «Понимаю, что больно, Ирина Юльевна, но я должен эту процедуру провести до конца». Ее глаза прикрыты, зубы стиснуты, кажется, она без сознания. И, вдруг, открывает глаза и, слегка улыбнувшись, небрежно шутит: «До какого конца»? И снова закрывает глаза. Много видевшая сиделка наша Марина в последние, совсем уже тяжелые, дни обернулась, вдруг, ко мне, неожиданно всхлипнула и сказала «Я ее знаете, Виктор, как называю про себя? - «Стойкий оловянный солдатик»» И, кажется, угадала что-то очень важное и в маме, и в ее жизни.

С внуками Лёвой и Соней

Пару лет назад отдыхали мы вместе в Крыму, который мама обожала с довоенных лет. Как-то отправились на экскурсию вдоль побережья на катерке. В море катер остановился «Желающие могут искупаться». «Пойду — поплаваю»,- сказала она. «У тебя же давление вчера пошаливало, может быть, не стоит?». - «Все нормально»,- строго пресекла она попытку остановить ее и направилась к трапу. Но не воспользовалась им, а легко вскочив на борт, вытянувшись стрункой, как мальчишка, ласточкой нырнула в воду. Я, чертыхнувшись про себя, прыгнул следом и еще в воздухе услышал аплодисменты. Аплодировали - ей.

Спасибо тебе, мама.

Мама любила море. Хорватия, 2003

Ирина Юльевна Стукс (20.10.1931-16.09.2012) — потомственный врач с шестидесятилетним стажем, доктор медицинских наук, профессор работала в разные годы в Асиновской районной больнице, Томском медуниверситете, Томском кардиоцентре, «Азбуке здоровья» мать троих детей, бабушка шестерых внуков.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?