КРИВОЕ ГОРЕ РОССИИ

12 июня — День России. В этом году он совпадает с подзабытым юбилеем. Ровно 80 лет назад в 1936 году на всенародное обсуждение была вынесена так называемая сталинская Конституция, гарантировавшая советскому народу права самые разнообразные. А следом за этим обсуждением и принятием Конституции на полную мощность была включена машина террора, перемоловшая миллионы человеческих судеб. Случившееся тогда до сих пор остается травмой для России. Общество до сих пор не сумело до конца эту травму пережить и проговорить.

В этот день мы публикуем интервью с известным историком культуры, психологом, профессором Европейского университета во Флоренции Александром Эткиндом. Его книга «Кривое горе. Память о непогребенных», опубликованная недавно – важный опыт осмысления случившейся социальной катастрофы, попытка понять природу массового горя, которое испытывали поколения советских и постсоветских людей в результате репрессий двадцатого столетия. Горя, которое все еще остается с нами и во многом формирует нас такими, какие мы есть.

фотография Василия Дамова

Некоторое время назад, занимаясь историей своей семьи, я понял, что мои родители, которые вроде бы были с нами, своими детьми, очень откровенны, много с нами общались, тем не менее, совсем немного рассказывали нам о своем детстве, о репрессиях, которые их семей коснулись. Понял, что они многого не сказали, а мы, дети, увы, о многом не спросили. Читая вашу книгу «Кривое горе», посвященную памяти о репрессиях, я ее постоянно на себя примерял. А насколько опыт вашей собственной семейной истории повлиял на написание этой книги?

Для любого человека этот опыт горя — он важный. И его можно понимать прямо и криво. Для меня важна эта мысль о том, что можно горе или страх в момент их переживания выражать не только прямо, как оно есть, но и какими-то иными «кривыми» способами. А потом этими другими, «кривыми» способами — вспоминать о пережитом горе, рефлексировать по этому поводу, толковать пережитые события, таким образом возвращая то состояние, которое было в прошлом... Мы все, наше поколение помним (поколение наших детей возможно и не знает), как наши родители читали самиздат, скрывая это от нас.

… от нас не скрывали...

От меня скрывали. Читали, но нам, детям, не рассказывали. Я это хорошо помню. Я понимал, что читают что-то особое. Обычно читают книжки. А тут какие-то странички. Про книжки обычно рассказывали, а про эти странички не рассказывали. Скрывали.

… а почему?

Боялись. Что я расскажу в школе. Я постепенно это начал понимать. Не то, что меня боятся, но думают, что ненадежный я ребенок. Могу предать или выдать. И в моей книге эта история предательства детьми или ожидания предательства — она важная. В этом смысле показателен, например, фильм «Хрусталев, машину» Алексея Германа. Там вот этот сюжет предательства отца сыном очень важный. И чувства вины за совершенное.  Тоже ведь очень «кривой» фильм. Гениальный, но когда его смотришь не очень понимаешь, что там происходит. Иногда совсем даже не понимаешь. Потому что не все можно проговорить, потому что многое герои переживают именно «криво». Но иногда есть пути понять смысл или суть культурного контекста, понять эту «кривизну», то вдруг проникаешь и в смысл происходящего.

А какой смысл вы вкладываете в эти слова: «кривое», «прямое». Вот прямо — это как? У кого?

Ну вот пример с Алексеем Германом. Его фильм, он оставляет зрителей в полупонимании. Это такая сознательная игра. Звуковая дорожка так сделана, что слова непонятны. Человек вынужден гадать, что там произошло. Возникает это самое кривое пространство непроговоренности, умолчания, намеков, о котором я пишу.  Но есть сценарий, который сам Герман вместе со своей женой написал. Он опубликован. Там все слова, которые непонятны, они совершенно прозрачны, ясны. И, соответственно, вся история подлежит прямой расшифровке. «Кривое» — гениальный фильм. «Прямое» — ясный сценарий.

Надежда Мандельштам много раз видела во сне один и тот же болезненный кошмар: она стоит в очереди за продуктами и ее муж Осип стоит позади; но когда она оглядывается, его уже нет. Он уходит, не узнав ее и не сказав ей ни слова. Она бежит, чтобы «спросить, что с ним “там” делают», но он не отвечает. Важно, что слово «там» в тексте стоит в кавычках, как будто эти кавычки Надежда видела во сне. У нее не было другого способа представить это «там», куда забрали ее мужа, кроме неопределенного грамматического маркера, который она с долей самоиронии передала кавычками.

Александр Эткинд. Кривое горе. Память о непогребенных.

Для нас важно сегодня спрямить то, что криво?

Я думаю, это важно при чтении любого текста. Будь это картина или симфония. Акты понимания, интерпретации, упрощения, может быть, сближения, так или иначе, с содержанием. То, чем мы занимаемся как гуманитарии. Мне повезло в этом смысле, возвращаясь к вашему первому вопросу... Я опирался на опыт моего дяди, Ефима Григорьевича Эткинда, который был диссидентом и, хотя не сидел никогда, подвергался некоторым политическим преследованиям, и в конце концов из-за них эмигрировал. Но это была эра самиздата, а не эра Гулага. А вот его отец, мой дед, сидел в драматических условиях. Я про это в книге рассказываю. И мой дядя сумел про это рассказать прозрачными прямыми текстами в своих мемуарах, которые одно удовольствие читать. Называются «Барселонская проза». В отличие от фильмов Германа — это прозрачный, прямой, очень ясный текст. И я беру этот пример и продолжаю его рассуждения дальше.

Россия — страна, где миллионы остались непогребенными и репрессированные возвращаются как зомби, не вполне ожившие мертвецы. Это происходит в романах, фильмах и других формах культуры, которые несут память и владеют ею. Жуткие видения, приходящие к российским писателям и режиссерам, распространяют работу горя на те пространства, где не действуют более рациональные способы понимания прошлого. Навязчиво возвращаясь к прошлому в тревожной растерянности перед настоящим, меланхолическая диалектика воспроизводства и отстранения порождает богатую, но таинственную образность.

Александр Эткинд. Кривое горе. Память о непогребенных.

Почему в России не получилось до конца пережить это горе так,  как его пережила, допустим, Германия?

Пафос книги не в том, что не получилось, а в том, что это продолжает происходить, в том, что это незаконченное горе. В будущем, наверное, чем-то все это завершится. Но пока мы в процессе, мы внутри, для нас это длится. Мучительно длится. Почему процесс оказался дольше в России и в постсоветском пространстве, чем в Германии, в постнацистском пространстве? Ну на это есть прежде всего объяснение хронологическое. Нацистский режим, как известно, был гораздо короче советского режима. В разы. Иностранная оккупация Германии была существенным фактором также. Ну и еще важное. Лидерами процесса интерпретации террора в пятидесятые годы у нас оказались те самые люди, которые принимали участие в терроре и участвовали в убийствах многих тысяч соотечественников. И вот они затеяли все это только потому, что боялись продолжения террористических кампаний. Так у нас начался этот сложный «кривой» процесс, который продолжает длиться. Это не значит, что он не состоялся. Он происходит. Но он не завершен.

Как в этой связи вы оцениваете те новые мемориальные практики, попытки воссоздания семейных историй, которые появились сегодня: «Последний адрес», «Бессмертный барак»? Это какой-то качественный сдвиг в переживании горя?

Да, я думаю, это очень важный сдвиг. Это уже — прямые выражения горя. Но в сравнении с практиками кривого горя они культурно беднее. Табличка с именем. Это страшно важно, что она висит. Это — личная память, которой не хватало все это время. Но сравнить ее с «Хрусталев,  машину», другими художественными выражениями кривого горя трудно. Кривое горе в условиях продолжающихся политических трудностей оказалось культурно продуктивным. Это очень интересный урок.

Финальная сцена козинцевского «Гамлета» стала возвышенной литургией траура, уникальной в советском искусстве. После смерти Гамлет завершил работу горя, которая оставалась трагически незаконченной при его жизни. Эта мощная находка помогла Козинцеву превратить шекспировскую оргию мести в советскую мечту о горе. Таково было его собственное желание, но в то же время и коллективный проект — стремление достойно похоронить советских мертвецов, неоплаканных и неотмщенных. Отложенные на поколение, похороны наконец состоялись.

Александр Эткинд. Кривое горе. Память о непогребенных.

 

Я читаю истории про эти таблички на домах, которые временами вызывают у определенной части общества натуральное  бешенство?

Это другая сторона той же монеты. Поскольку горе все еще не пережито, продолжается его переживание. Но продолжается и сопротивление, и бешенство. В этом доме, на который вешают таблички, часть людей идентифицирует себя с теми предками, которые были жертвами, а часть людей идентифицирует себя с теми предками, которые были палачами. При этом многие палачи тоже стали жертвами. Но потомки про это не знают. Да и не все палачи стали жертвами.

Это важно, что в России, в отличие от Германии, «палачи-жертвы» — понятие размытое?

Это очень важно. Оно настолько размытое, что самого этого понятия ведь и не было до поры. Оно новое в российском дискурсе. Ведь первый вариант описания всего этого, который был дан в середине пятидесятых годов и продолжался долго, он был безличен. «Необоснованные репрессии»... В этой идее если и есть жертвы хотя бы невнятно, то авторов, виновников нет вовсе.

Если нацистский Холокост уничтожал Другого, то советский террор был похож на самоубийство. Такая, обращенная на саму себя, природа советского террора затрудняет работу тех механизмов, что действуют в обществе, пережившем катастрофу: сознательного стремления узнать о том, что произошло; эмоционального порыва скорбеть о жертвах; активного желания добиться правосудия и отомстить виновным. Как в шекспировском «Гамлете», эти три импульса – познание, горе и месть – состязаются за ограниченные ресурсы меланхолического сознания. Самоубийственная природа советских злодеяний затрудняет месть и ограничивает познание; ведь познать самого себя всегда было труднейшей из задач. Зато у горя – третьей посткатастрофической силы – нет границ.

Александр Эткинд. Кривое горе. Память о непогребенных.

Есть ощущение, что нынешняя Россия погрузилась в историю, в прошлое очень сильно. Когда-то мне казалось, что это будет процесс продуктивный, а сейчас есть сомнения. Интенсивность этого погружения даже пугает...

Я согласен. То, что процесс продолжается и расширяется, то, что история, а точнее — память, потому что речь идет именно не о научной истории, а о памяти, о том, люди думают о прошлом, эта память, это прошлое — оно заслоняет собой настоящее. История оказывается важнее, чем политика, чем экономика, чем право, чем вообще все. Это страшно опасное, конечно, состояние и довольно-таки особенное.

А что случилось?

Что случилось? Сочетание злой воли одних с объективными обстоятельствами других. Те люди, которые осуществляют злую волю, они не понимают обстоятельств, в которых они действуют.

Вы считаете, что речь идет о манипуляции?

В основе длящееся состояние... Я люблю ссылаться на Зигмунда Фрейда. Он говорил о горе, которое проходит и о меланхолии, которая не проходит. Как говорил Фрейд, меланхолия — это состояние, когда человек не может освободиться от прошлого, прошлое продолжает в нем жить. Это как беременная женщина, которая не может разродиться. Меланхолия — состояние ужасное, которое в крайних своих проявлениях ведет субъекта к самоубийству. А что такое самоубийство? Это часто осознанное или неосознанное воспроизведение этого страшного прошлого, в котором погибли, например, родители или любимый человек. И горе, когда оно выходит из под контроля, ведет субъекта к разрушению. Это и называется меланхолия. Так я понимаю сложившиеся исторические обстоятельства.

Как отмечает Фрейд, его пациенты были склонны «повторять вытесненное в качестве нынешнего переживания, вместо того чтобы вспоминать его, как того бы хотелось врачу, как часть прошлого». Врач хотел бы видеть воспоминание, но, подобно его далеким коллегам-историкам, он часто видит повторение. В воспоминании прошлое и настоящее различны, в повторении они слиты воедино, так что прошлое мешает субъекту видеть настоящее. Долг врача — прервать эти циклические реверберации прошлого, помогая пациенту «заново пережить часть забытой жизни», чтобы ее стало можно не воспроизводить, а вспоминать. «Отношение, которое устанавливается между воспоминанием и воспроизведением, в каждом случае различается», но пациенту нужно понять, что «мнимая реальность» его навязчивостей — всего лишь «отражение забытого прошлого»

Александр Эткинд. Кривое горе. Память о непогребенных.

То есть у нас страна в меланхолии сейчас?

Ну да. Это серьезный исторический процесс. Долговременный, трагический. И на него, конечно, наслаиваются манипуляции, спекуляции. То, что можно назвать злой волей.

Благодарим Московскую школу гражданского просвещения за помощь в подготовке интервью.

Метки: Томск, Томская облаасть, Александр Эткинд, Кривое горе. Память о непогребенных, историческая память, история России, Кривое горе, советские репрессии

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?