«ГОЛОВАСТИК И СВЯТЫЕ»

В мае в издательстве «РИПОЛ классик» будет издана книга экс-журналиста ТВ-2 Андрея Филимонова «Головастик и святые». В далекой российской деревушке, которая называется Бездорожная, «люди живут мечтательно». Дед Герой, Матрешка, Ленин, Кочерыжка, Трактор и Головастик — бездельники и хитрецы, но также и широкой души «народные» умельцы, которыми так богата земля русская. Пропащие люди, — скажут одни. Святые, —  скажут другие.   

Книга «Головастик и святые», уверяет автор, основана на реальных событиях до такой степени, что почти на каждой странице можно выставлять метки GPS-навигатора. Но лучше этого не делать. Пребывание в тех местах с непривычки вредит здоровью. Об этой жизни и об этих героях с Андреем Филимоновым поговорила Юлия Мучник.

«Жизнь сопротивляется попыткам о ней рассказать», — этой фразой начинаешь ты свой рассказ. А как ты тогда преодолевал это сопротивление?

Ну я, собственно, и преодолевал это сопротивление, все-таки, рассказывая про жизнь. И главная проблема тут в тебе самом. У нас у всех ведь очень много штампов в голове. Они, может, и хороши в определенных обстоятельствах, но когда ты хочешь выйти за пределы привычного, скажем, журналистского дискурса, то оказывается,  что слов-то для рассказа о настоящей жизни не хватает, или их вообще нет,  их, оказывается, надо искать долго и тщательно, а они не всегда совсем находятся, они разбегаются….

Получается, не жизнь сопротивляется попыткам о ней рассказать, а что-то внутри нас сопротивляется попыткам рассказать о жизни?

Жизнь внутри нас и сопротивляется. Как говорил философ Флоренский: «Почему невозможно познать душу? Потому что она всегда отвечает познающему — а я не такая». С каким бы аппаратом к познанию ты не подошел, жизнь оказывается не такой, как ты себе ее представлял. Я, кстати, в этом смысле страшно благодарен телевидению, которое меня посылало в командировки в самые медвежьи углы. И там я встречал людей настолько далеких от нашего привычного дискурса, что с непривычки не всегда можно было и речь-то их понять, надо было вслушиваться, чтобы эта их жизнь перестала сопротивляться попыткам ее понять и рассказать о ней. И это был бесценный опыт.

То есть, годы работы на телевидении не были пропащим временем в жизни писателя?

Нет. Иначе я бы не оказался, скажем, на Обь-Енисейском канале, в таежных каких-то районах, где... ничего, казалось бы нет, где, казалось бы,  жизнь, вообще невозможна. А выясняется, что она там есть, и как раз там она часто какая-то настоящая.

И есть она в неведомой деревеньке «Бездорожная», куда судьба забрасывает самых разных персонажей твоей истории. Почему тебе важно было поместить их именно в это пространство?

Именно потому, что я видел сам людей, живущих именно в таких местах. И они, порой, производили пугающее впечатление, порой очаровательное, но от них всегда исходила энергия жизни. Не обязательно позитивная. Нередко это была энергия деструктивная. Эти люди часто ведут себя так, что логически их поступки объяснить невозможно. Скажем, в книге есть эпизод, когда герои деревни «Бездорожная» строят из панцирных кроватей передвижные самоходы. Это же правда жизни. В конце девяностых — начале двухтысячных я снимал сюжет про заброшенную  узкоколейку,  которую местные жители разбирали по частям и гоняли по ней на панцирных кроватях. Они не смотрели «Сталкера», не читали Стругацких,  но при этом они делали что-то такое, что для меня стало самым точным символом того межвременья. Вот эти бессмысленные гонки на панцирных кроватях по разобранной узкоколейке…

Вообще, что ты, рассказывая свою историю про Головастика, пытался понять о времени, о стране, о нашем человеке?

Я пытался понять многомерность человека. Я ведь не испытываю иллюзий по поводу жизни в деревне. Но городской человек все же ближе к одномерности, городской человек — это человек-функция. Он существует в среде полностью сконструированной.  А сейчас в соцсетях возникает еще какой-то дополнительный уровень этой искусственной конструкции, в которую погружен человек. Мне же интересен человек, обитающий в более естественной среде в бесконечном и безграничном пространстве, которое он сам должен осмыслить, населить историями какими-то.

Отсюда миф, что деревню «Бездорожная»  основали некие полумифические персонажи — Некрас и Немил?

Это миф, но это могло быть и правдой. Ведь как осваивалась Сибирь... Шли такие отважные грабители могил по Сибири — бугровщики, которые собирали золотишко из курганов, и цель путешествия была исключительно конкистадорская — грабить. И вдруг они оседали в каком-то забытом богом местечке и вбирали в себя привычки местного населения, слова, которыми люди здесь говорили. Так рождался новый мир — не русский, не татарский, не остяцкий, а сибирский

«Никаких дорог, хотя бы для смеха на карте нарисованных» в Бездорожную не вело. «Кто не ездил в танке, тому  рассказывать бесполезно, а кто ездил тому не хочется напоминать».  Значит ли это, что  оттуда и выбраться нельзя — ни в реальном, ни в метафизическом смысле?

Нет, это история не про то, что выбраться нельзя. Выбраться можно из любого места. Здесь нет этой безнадежности. Герои ведь легко путешествуют, преодолевают разные расстояния. История про то, что это место не так легко найти. Оно может быть и там, и здесь. Такое место может быть везде. И это история про дорогу, в которой есть социальный смысл. Дорога существует для контроля над людьми, по ней может приехать начальство. А люди живут сами по себе, и им этот приезд начальства совсем не нужен. Для них бездорожье — это спасение в каком-то смысле тоже. И это ведь тоже соответствует моему опыту путешествий по таким деревням. Я помню, например,  как мы ездили в глухую остяцкую деревню снимать сюжет. Поскольку, мы договорились с местными обитателями о съемках, они почистили  дорогу, и можно было к ним приехать. А не почистили бы, то никто бы к ним и не добрался. И в этом было какое-то хозяйское отношение к пространству.

Ну, что касается твоей «Бездорожной», то, судя по всему, для ее обитателей было бы лучше, чтобы о ней большое начальство, вообще, никогда не вспоминало.

Да, они написали в город начальству письмо о своей жизни, а в ответ им сообщили — мы вашу деревню  закрываем. Но они все равно не унывают и ищут выход. А еще ведь есть в этой деревне такие персонажи, которые, вообще, в окружающий  мир не верят, они считают, что за околицей села — морок, ничего нет. Нам это чувство знакомо. Мы же тоже долгое время жили в советские времена в замкнутом совершенно пространстве и плохо себе представляли, как устроен окружающий мир.

Вот еще про этот окружающий «Бездорожную» мир, что важно. Они там уверены, что соседи их «по-соседски ненавидят. Распускают сказочную брехню, что мы, дескать, не люди, а ходячие мертвяки, оставшиеся после ядерного взрыва на секретном полигоне. Мечтают сбросить в реку, стереть Бездорожную с карты мира, и завладеть нашим добром». Это немного про геополитику, она и там есть — в этом бездорожье?

Да, такие гомеровские страсти, оказывается, могут разворачиваться на любом пространстве, на самом маленьком клочке суши. Две деревни, как герои мифа, существуют в пространстве, где все зависит только от них, где никто не придет им на помощь, и где в борьбе друг с другом они могут рассчитывать только на себя и потусторонние какие-то силы. И при этом сколько там всяческой конспирологии и мифов они придумывают друг о друге! Оказывается, такое мифотворчество рождается при любом столкновении не то что цивилизаций, а просто соседних деревенек.

Главный герои — Головастик и Кочерыжка — они приживаются вроде в «Бездорожной», но остаются другими, чужими. Почему?

Это необходимо для повествования. Только другой может увидеть в этом мире «Бездорожной» то, что не видят сами ее жители. Но при этом Кочерыжка и Головастик — пассионарии, которые куда-то движутся, не боятся приехать в деревню в качестве представителей власти, которую местные в гробу видали. Но из всех переделок Головастик выкручивается, его убить хотели, а он выкрутился, потому что он по существу трикстер (плут, ловкач, обманщик — примечание ред.) такой.

Он не очень традиционный представитель власти?

Он случайно же в нее попал. Он скорее тяготится властью и необходимостью выполнять какие-то властные функции и предпочитает валять дурака, как и положено трикстеру. И мне нравится в нем вот это выживание не со звериной серьезностью, а со смехом, умение превращать самую страшную сказку в веселую, находить смыслы во всем. Ведь главное в этой жизни не пропасть совсем. И это история про то, что если есть желание не пропасть — не пропадешь и на краю земли, в такой вот  Бездорожной».

И деревенька не пропадает под его руководством.

Ну он, конечно, если честно, так себе руководитель

Не очень эффективный менеджер?

Да уж, явно не очень. Но он живет не скучно и не дает скучать окружающим.

«В Бездорожной люди живут мечтательно», — пишешь ты. В России люди, вообще, живут мечтательно. Что с этим делать? И надо ли что-то делать с этим?

В их ситуации это правильно. Ну, что они будут дорогу строить? Незачем им это. Сами они всегда доберутся туда,  куда им надо. А чтобы к ним кто-то из начальства нагрянул  — им это и не нужно. Но мечты и фантазии-то у них богатые, им в этих фантазиях много чего интересного открывается. И ты уже не чувствуешь границы: где чистая фантазия переходит в событийный ряд

«Бездорожная» пережила все перипетии российской истории. Она переживет нынешние времена?

Она уже официально секвестирована, но продолжает жить. И я видел на своем журналистском веку много таких историй, когда люди посреди тайги жили совершенно самодостаточно, хотя все о них забыли. А они и хотели, чтобы их оставили в покое. И обитателям «Бездорожной» не нужно государство, они от него ничего хорошего не видели ни в столыпинские времена, ни при советской власти, ни в перестройку, ни при Ельцине, ни при Путине. Они и думать про эту власть при этом не хотят. Они там не голосуют за Путина, только потому, что соседняя деревня, с которой они воюют, называется Пудино. «С нашими-то соседями за рекой, кто у нас за такую фамилию проголосует? Ноль процентов, ясен пень!» Но они при этом уж явно не либералы. Скорее анархисты. Бакунина они, конечно, не читали. Это такие стихийные анархисты.

Твой текст читатели уже сравнивали и с маркесовским, и с текстами Венички Ерофеева. Тебе какое сравнение кажется более адекватным?

Маркес — писатель эпический. У меня книжка тонкая получилась. Ну, а с Ерофеевым мой текст сравнила Елена Костюкович [известный филолог и переводчик Умберто Эко - примечание редакции], которой я давал читать рукопись. Она позвонила мне и сказала какие-то невероятно добрые слова, да еще и сравнила с Веничкой. Сам я, когда меня спрашивали, что пишешь, отвечал — деревенскую повесть. Люди удивлялись —какой из тебя деревенщик? Тогда я отвечал, что если скрестить Шукшина с Кастанедой, то получится то, что я пишу. И при этом, мой текст ведь, как обычно у писателей бывает, рождался во многом из подслушанных разговоров и подсмотренных картинок каких-то.  Вот ехал я как-то  на поезде и две женщины рядом. Они разговаривают друг с другом. У одной — муж военный, у другой — отец военный. Из командировок не вылазят, и они рассказывают друг другу о своей жизни. И этот разговор, ритм их речи так меня увлек, что я просто стал записывать их фразы. И так родился образ Кочерыжки. 

Она в книжке охарактеризована так: «дочь советской женщины и неизвестного солдата. Не то, чтобы злая, просто не дура».

Ну да. И это образ во многом реальный. И из таких же наблюдений и подслушанных разговоров — вся, вообще, полифония голосов в книжке. Историю всю там ведь рассказывают несколько героев. То один голос звучит, то другой.

Есть мнение, что каждый писатель в каждом тексте решает какие-то свои проблемы, разбирается не столько с героями повествования, сколько с собой. Если это так, то с какими своими проблемами ты разбирался, когда писал своего «Головастика»?

Может, с комплексам провинциала разбирался отчасти. Вот, когда так вот поселяешь героев в «Бездорожную», то понимаешь, что представляет из себя человек, с которого снимается вся социальная и статусная шелуха. И еще важная вещь. Я русский человек. И мне интересно, что это за характер такой — русский. Меня больше интересуют национальные какие-то недостатки, которые мешают нам жить. И мне кажется, что самая неприятная черта русского национального характера — чванство. Холопское чванство или чванство барское. А вот жители деревни «Бездорожная»  этого качества лишены напрочь. У них свои недостатки, но вот этого нет. Может быть, из-за правильной примеси остяцкой крови? Не знаю. Может быть, это моя проекция, желание построить такой уединенный мир, в котором было бы интересно жить самому.

Книга «Головастик и святые» была номинирована в этом году на премию «Большая книга», выдвинула ее на премию переводчик книг Умберто Эко Елена Костюкевич.

 

От редакции: И в качестве послесловия к этому разговору мы решили вспомнить сюжеты, которые Андрей Филимонов снимал, работая на ТВ-2.

Метки: Томск, Томская область, Андрей Филимонов, Большая книга, шорт-лист, Головастики и Святые

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?