ДЕЛО «ПОЛИТИЧЕСКИХ КЛЕВЕТНИКОВ И ДВУРУШНИКОВ»

«И в это время радио заговорило:

– Говорит Москва, – произнесло оно, - говорит Москва. Передаем Указ Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик от 16 июля 1960 года. В связи с растущим благосостоянием...

Я оглянулся. Все спокойно стояли, вслушиваясь в раскатистый баритон диктора...

– ... навстречу пожеланиям широких масс трудящихся... объявить воскресенье 10 августа 1960 года... Днем открытых убийств.

В этот день всем гражданам Советского Союза, достигшим шестнадцатилетнего возраста, предоставляется право свободного умерщвления любых других граждан, за исключением лиц, упомянутых в пункте первом примечаний к настоящему Указу. Действие Указа вступает в силу 10 августа 1960 года в 6 часов 00 минут по московскому времени и прекращается в 24 часа 00 минут.

Примечания. Пункт первый. Запрещается убийство: а) детей до 16-ти лет, б) одетых в форму военнослужащих и работников милиции и в) работников транспорта при исполнении служебных обязанностей. Пункт второй. Убийство, совершённое до или после указанного срока, равно как и убийство, совершённое с целью грабежа или являющееся результатом насилия над женщиной, будет рассматриваться как уголовное преступление и караться в соответствии с существующими законами. Москва. Кремль. Председатель Президиума Верховного...

Потом радио сказало:

– Передаем концерт легкой музыки...»

Так начинается повесть Николая Аржака «Говорит Москва». Была написана больше полувека назад. Вполне актуально читается сегодня, согласитесь. Опубликована была за границей.

Под этим псевдонимом — Николай Аржак — скрывался российский литератор Юлий Даниэль. Под другим псевдонимом — Абрам Терц, публиковался за границей Андрей Синявский. Их тексты вывозила из СССР Элен Пельтье —Замойская, дочь военно — морского атташе Франции, с которой был знаком Синявский.

В конце концов КГБ установил авторов. Они были арестованы и отданы под суд. Процесс над писателями под руководством председателя Верховного суда Льва Смирнова длился  с осени 1965 года по февраль 1966.   Общественными обвинителями — важная функция на судах такого рода — были писатель Аркадий Васильев (автор трилогии «Есть такая партия!», в былые года работник ОГПУ, отец Дарьи Донцовой) и литературный критик Зоя Кедрина (автор книги «Из живого источника. Очерки советской казахской литературы»). Подсудимым вменяли 70-ю статью УК РСФСР "антисоветская агитация и пропаганда".

Даниэль (фронтовик, награжденный медалью «За отвагу») был осуждён на 5 лет лагерей. Синявского приговорили к 7 годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Ни Синявский, ни Даниэль виновными себя не признали.

Фото: Советская пресса о деле Синявского и Даниэля

Коллеги подсудимых в ходе и после процесса повели себя по-разному. Было ходившее в самиздате "письмо 62", адресованное Президиуму ХХIII съезда, подписанное В.Кавериным, В.Шаламовым, Б.Окуджавой, К.Чуковским и многими другими, с просьбой отпустить Синявского и Даниэля "на поруки". Но были и письма поддержки приговора. И публичные выступления. Сергея Михалкова, например, без которого в такой истории было никак не обойтись: «Советский суд осудил двух политических клеветников и двурушников. Как ни странно нашлись среди наших литераторов добровольные адвокаты, выступившие на защиту пособников враждебного нам лагеря… Уместно напомнить этим литераторам, что такое гуманизм в понимании Максима Горького. Великий сын великого народа считал, что подлинный гуманизм — это воинствующий гуманизм непримиримой борьбы против лицемерия и фальши тех, кто заботится о спасении старого мира»

В нынешнем феврале исполняется полвека тому приговору, который завершил неуверенную оттепель конца 50-х-начала 60-х, и стал первым знаком наступающего позднесоветского брежневского безвременья.

У этого московского процесса есть малоизвестный томский поворот, о котором чуть позже.

В ходе подготовки процесса над Синявским и Даниэлем, разных людей из их ближнего и дальнего окружения пытались привлекать в качестве свидетелей. Кто-то соглашался с энтузиазмом, кто-то из страха за собственную судьбу, а кто-то отказывался .

Отказавшихся по-разному наказывали. Один был осужден. Его имя — Игорь Голомшток.

По просьбе «ТВ-2» вспоминает журналист Ада Горбачева, хорошая знакомая Голомштока и Синявских:

«В процессе Синявского и Даниэля был третий осужденный. Он ничего не публиковал, он вообще не был писателем. Искусствовед Игорь Голомшток за неуважение к суду, выразившееся в том, что отказался говорить, кто ему давал читать произведения Синявского и Даниэля, получил полгода принудительных работ по месту службы. В советских газетах про него ничего не писали (не писать же в самом деле, что человек повел себя порядочно), а вот в зарубежных писали, в том числе в единственно доступной в СССР английской газете, коммунистической «Морнинг стар», где это и прочитал мой муж. И сообщил: «Наш сосед – третий осужденный по делу Синявского и Даниэля».

На фото: Игорь Голомшток

Вскоре сосед стал и нашим другом. В доме Голомштока мы познакомились с Марьей Розановой, женой Синявского, его другом со студенческих лет Андреем Меньшутиным, да, собственно, практически со всеми друзьями Синявского. 60-е-70-е годы — эпоха культа дружбы. Повторить 37-й год, когда от семей арестованных знакомые шарахались, переходили на другую сторону, властям не удалось. Хрущевская оттепель даром не прошла. «Возьмемся за руки, друзья» были не пустыми словами.

На фото: (верхний ряд, слева направо): Лариса Богораз (тогда — еще жена Юлия Даниэля), Марина Домшлак-Герчук, Мария Розанова-Синявская, Андрей Синявский

Когда Синявского арестовали, к Меньшутиным пришла Светлана Аллилуева, дочь Сталина, работавшая с Синявским и Меньшутиным в Институте мировой литературы. Светлана, как рассказывала Лидия Меньшутина, пришла с большим чемоданом. «Давайте, что у вас из самиздата и тамиздата. Обыск ведь наверняка будет. У меня безопасней». Набили полный чемодан, она все увезла. Обыск действительно был.

Помню, как Марья Розанова ездила к Синявскому в мордовский лагерь на свидание. Ее сопровождали Игорь Голомшток и Андрей Меньшутин. Тащили рюкзак с продуктами и оказывали моральную поддержку. Андрей Меньшутин, человек редких душевных качеств, отличался сверхметодичностью. У Голомштока не было телефона, у нас был, поэтому договаривались о месте и времени встречи на вокзале через меня.

«Ада, вы запомнили, где я буду ждать Игоря и что он должен захватить?»  — «Запомнила».  — «Повторите». Повторила.  — «Нет, лучше  запишите. Записали? Теперь прочитайте, что записали».

На фото: Сразу после освобождения Синявского из лагеря. Стоят: Андрей Меньшутин, Андрей Синявский, Марья Розанова. Спиной – Игорь Голомшток. На переднем плане Егор Синявский, Арина Гинзбург

Меньшутин был инвалидом войны, весь израненный, ходил с палкой. Стояла зима, поезд отправлялся рано утром, темень, мороз, черт знает какой вагон. Как хромой Меньшутин туда забирался, как передвигался по Явасу, где был лагерь Синявского, бог весть.

Марья Розанова, Майя, как все мы ее звали, бывала у Голомштока очень часто, несколько раз в неделю. Читала письма, которые маленький Егор писал отцу. Детские письма в лагерь — на разрыв души. А писал Егорка не только о своих важных мальчишеских делах, но и посылал отцу отрывки романов, которые сочинял уже тогда. Наследственность, видимо. Теперь Егор Синявский, издающийся под псевдонимом Егор Гран,  — изысканный французский писатель, обладатель нескольких премий.

На фото: Андрей Синявский и Мария Розанова с сыном Егором

Андрея Синявского я увидела впервые тоже у Голомштока, вскоре после того, как он вышел из заключения. Он мог бы служить лучшей иллюстрацией к словам, что мужчинам красота не нужна. Небольшого роста, косой, с тихим голосом, мягкими манерами, чурающийся любой демонстративности, Синявский обладал неотразимым обаянием. Держался он очень просто, «играл на понижение», как выражалась Марья, но поражала неординарность, неожиданность мысли, выраженной всегда тоже очень просто.

На фото: Андрей Синявский

Марья сняла под Москвой большой дом, чтобы хватило на гостей, и увезла туда Андрея. Договорилась с хозяином за приличные деньги, но предупредила, что за каждый его приезд в этот дом будет вычитать из окончательной суммы десять процентов. Хозяин, не дурак, за лето, кажется, ни разу не появился.

Что будет дальше, оставалось неясным. И не приходило в голову, что дальше будет четверть века творчества, Париж, профессорство в Сорбонне. А мне не приходило в голову, что все эти годы мы будем связаны с Синявскими».

А это — обещанный томский поворот истории. Вспоминает Виктор Мучник (отрывок из его книги «Семья и время»):

«В начале шестидесятых папа (Моисей Миронович Мучник  — в те годы лектор общество «Знание», а позже руководитель различных культурных учреждений Томска (Дворца Зрелищ и Спорта, филармонии, театра)  — примечание редакции) познакомился с московским искусствоведом Игорем Голомштоком, впоследствии — автором переведенного на многие языки фундаментального труда «Тоталитарное искусство».

Голомштока, еще не ведающего, разумеется, о будущей своей мировой известности, по линии общества «Знание» занесло к нам в Томск с лекциями о современном западном искусстве. Он пропагандировал только-только с большим скрипом разрешенных тогда в Союзе немецких экспрессионистов, Пикассо, Сикейроса, Шагала, прочих «абстракционистов». Даром, что буквально накануне их советских последователей Хрущев в Манеже обзывал «пидарасами». Но оттепель... В общем, Голомшток прочитал в Томске несколько лекций, полюбился слушателям, подружился с  родителями, сошелся с их компанией.

В нашем семейном архиве сохранилась пара его писем, датированных апрелем и октябрем 1964-го года. В первом Голомшток сообщает: «...К концу года я должен сдать в издательство рукопись моего теоретического трактата о современном искусстве, которая в настоящий момент находится в эмбриональном состоянии... В смысле перспектив издания — это дело гиблое, но мне надо освободить свою голову, чтобы заняться чем-нибудь более реальным. Нового у меня ничего, за исключением того, что окончательно испортил свою репутацию и отношения с начальством, сочинив лекцию по скульптуре ХХ века.... Человек я тихий, что называется, «кабинетный», а вечно встреваю в какие-то истории. И все из-за чертовой специальности — современного искусства. Вот напишу книжку и брошу это бессмысленное дело». Во втором он беспокоится насчет здоровья угодившего под машину отца, осведомляется, не нужно ли каких-нибудь лекарств и мимоходом снова замечает: «Пишу свой эстетический трактат, который явно не опубликуют».

Общение с  Игорем Наумовичем длилось сравнительно недолго. Он приятельствовал с Андреем Синявским (вместе они в начале 60-х написали книжку про Пикассо, автором предисловия к которой был, между прочим, Илья Эренбург). Во время знаменитого процесса над Синявским и Даниэлем Голомшток отказался дать нужные КГБ показания. Лишился работы. И в начале семидесятых эмигрировал.

Накануне его отъезда, папа, по делам бывший в Москве, позвонил ему и сказал, что зайдет проститься. «Меня пасут»,  — на всякий случай предупредил Голомшток. «Но  мы же никогда больше не увидимся»,  — ответил папа и поехал повидаться в последний раз. Рассказывал, как войдя в квартиру Голомштоков, столкнулся со строгим взглядом какой-то красивой женщины. «Это еще  кто?»,  — сурово спросил она. «Свои»,  — ответил Голомшток и объяснил, кто и откуда. Мария Васильевна Розанова, жена  Синявского, а это была она, выслушала насчет Томска, милостиво кивнула и папа стал прощаться с Голомштоками. С тех пор у нас дома на стене висит подаренный тогда на память портрет Игоря Наумовича, исполненный его другом — замечательным художником Борисом Свешниковым (лагерником конца 40-х — начала 50-х, автором огромного цикла лагерных рисунков).

Голомшток уехал. Однако знакомство с ним стало прологом к долгой дружбе родителей с несколькими замечательными московскими семьями. Через него  родители познакомились с Вилей Хаславской, Адой и Олегом Горбачевыми, с которыми продолжали дружить всю жизнь. В их гостеприимных домах я время от времени жил в студенческие и аспирантские времена, когда занимался в московских библиотеках. У них в советские времена читал разнообразный сам - и тамиздат.  

На фото: Андрей Синявский и Мария Розанова

А  как-то,  во время очередной своей поездки  в столицу был зван в дом к Горбачевым. Времена благодаря их однофамильцу уже поменялись. Вечером к ним в гости приходили Синявские. Андрей Донатович и Мария Васильевна. Ждали и другую подружку — Ларису Богораз ( ту самую, которая выходила на Красную площадь в августе 1968-го). Для меня — имена из учебников по российской истории, которые, правда, к тому году еще не были написаны, но уже было понятно, что будут.  Для них — старые друзья, с которыми, наконец-то, можно было повидаться. Открыл  я незапертую дверь в квартире, ступил на порог и услышал суровое: «Это еще кто?». Мария Васильевна... История закольцевалась».

И возвращаясь к процессу над Синявским и Даниэлем, юбилей окончания которого мы отмечаем в этом феврале.

Судьбы подсудимых сложились по-разному. Юлий Даниэль после освобождения в 1970-м жил в Калуге, потом в Москве публиковался как переводчик. Опять пришлось пользоваться псевдонимом. Не Аржак только, а Юрий Петров. Иначе не публиковали.

Андрей Синявский вместе с Марией Розановой после освобождения из лагерей уехал в Париж. Опубликовал несколько книг. Совместно с женой издавал журнал «Синтаксис». Преподавал русскую литературу в Сорбонне вплоть до своей смерти в 1997 году.

Игорь Голомшток эмигрировал в Англию. Преподавал, работал на Би-би-си, писал книги. Последняя из них - "Воспоминания старого пессимиста" - опубликована пять лет назад.

В 1991 году обвинительные приговоры подсудимым были отменены «за отсутствием состава преступления». Правда Даниэль до этого не дожил. Умер тремя годами раньше.

Тексты же бывших подсудимых в нынешней России стоит читать снова. И  очень внимательно.

Поделитесь
Первая Частная Клиника
ПРОФЕССИОНАЛЬНО, ОПЕРАТИВНО, КОМФОРТНО
Радио Свобода
"Мир висел на волоске"
Станислав Петров – человек, который фактически предотвратил ядерную войну между Соединенными Штатами и СССР в 1983 году
Радио свобода
"Рашагейт" – второй сезон
В Вашингтоне в ближайшее время разыграется новая политическая драма.
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?