«Болотное дело». Спектакль под усиленной охраной

6 мая в «Театр.doc» состоялась премьера спектакля «Болотное дело»  –  о самом громком российском политическом процессе последних лет. Фигурантами этого процесса стали участники  протестного «Марша миллионов» 6 мая 2012 года. В тот день разрешенная властями акция оппозиции переросла в столкновения с полицией и беспорядки на Болотной площади.  В итоге более 400 человек были задержаны. Многие из них получили реальные сроки. На данный момент тюремное заключение отбывают 12 человек.  На премьере спектакля «Болотное дело» в театре присутствовал наряд полиции. Юлия Мучник поговорила (по скайпу) с художественным руководителем «Театр.doc» Михаилом Угаровым: о том,  каково это - играть спектакль «под охраной» полиции,  о том, почему про «болотных» хочется забыть, и о том, как важно помнить...

 
 

Ю.М. Я читала, что премьера прошла при усиленной охране полиции. Чем сами полицейские объясняли свое присутствие на спектакле?

М.У. Они объясняли это тем, что они нас охраняют . На вопрос «от кого?»,  я не получил ответа. При этом я их сразу же предупредил, что в зал без билета я никого не пущу.  А попасть на спектакль было невозможно. Все билеты (и в интернете, в том числе) были проданы задолго до премьеры. Я предупредил полицейских ,что без билетов  они в зал не попадут. Так они во дворе дежурили, у ворот машины стояли, «охрана искусства» такая.

Ю.М. Чем вы сами объясняете такое «повышенное внимание» к вашему театру, это какое-то довольно высокое распоряжение или дурь, просто дурацкая инициатива какого- нибудь мелкого полицейского начальника?

М.У. Да, это именно «повышенное внимание», это такой вариант запугивания. Очень мягкий такой вариант. Они ведь и на генеральную репетицию к нам заходили. А перед премьерой специальный человек с собакой по залу ходил. Обнюхивали все помещение. Я их спросил: "что опять бомбу ищете?". У нас же была недавно эта история, когда показ фильма "Сильнее, чем оружие" о событиях на Майдане, был прерван полицией, приехавшей, якобы,  искать бомбу. Но в этот раз они отвечали одно -  «мы просто вас охраняем, чтобы не взорвались во время спектакля».

Ю.М. К такому особому вниманию и к таким визитам полиции трудновато привыкнуть, или Вы уже без них и спектакль себе  не представляете?

М.У.  Мне к этому трудно привыкнуть. Я начинал свой путь с другого совсем театра. И не думал тогда,  что у художественного руководителя могут быть такие заботы: посадить в зал несколько крепких парней, чтобы дать отпор казакам и православным оголтелым; прессу надо звать не для будущих  рецензий, а чтобы зафиксировали провокацию; что в зале обязательно должны быть два-три адвоката…Это другой театр и другая страна. Мне очень трудно привыкнуть...Но  актерам, надо сказать, эти визиты полиции даже помогли войти в роли. Еще на прогоне я  сказал: играть надо так , будто вас могут арестовать, вы должны чувствовать эту возможность.  И вот они уже на прогоне, когда пришла полиция, что-то такое почувствовали. И появился нерв, который и нужен для этого спектакля.

Ю.М. У вас ведь премьера шла на фоне событий вчерашнего дня, когда на той же Болотной опять задерживали уже тех, кто вышел поддержать арестованных три года назад... Такой вот фон... Как зал вчера  реагировал на происходящее на сцене?

М.У. Была полная тишина в зале. Полная тишина. В какие то моменты люди плакали. Там есть такие тексты, когда трудно сдержать слезы. Была такая немитинговая,  неистеричная атмосфера тишины и скорби. Там ведь в зале вчера были многие родственники людей, которые сидят сейчас по «болотному делу», которые давали нам интервью. Собственно, на их рассказах и построен весь спектакль.

Ю.М. Да, в основу спектакля (по пьесе Полины Бородиной — примеч. редакции) легли документы и интервью с задержанными и их родственниками. Легко ли люди соглашались на интервью. Не боялись  ли  «болотники»  и их родные такими рассказами усугубить свое положение?

М.У. Нелегко. Но когда соглашались, то начинали говорить Ведь человек так устроен, что он не хочет  вроде бы, с одной стороны, говорить, тем более в такой ситуации. А, с другой стороны, он  больше всего на свете хочет выговориться.  Этот эффект я знаю по документальному кино. И если уж человек начинает выговариваться, то его не остановить иной раз.  И тут уже в нашем случае важно только не навредить...

Ю.М.  У режиссеров и актеров, работающих в документальном жанре  какая-то особая, в самом деле, дополнительная ответственность. За Вашим спектаклем реальные живые люди. Вы знаете — как «не навредить»?

М. У. Мы  в таких случаях с юристами  консультируемся. С адвокатами. Они смотрели тексты  и говорили нам:  вот это надо  убрать, а это можно оставить.

Ю.М Вы когда прочитали пьесу, прочитали эти рассказы «болотных» и их родных, вот, что Вас в этой истории больше всего поразило. Было такое , чего Вы  до этой постановки не понимали,  представить себе не могли?

М.У. Пожалуй то, что родные страдают намного больше узников . То, что когда случается такое, когда человек оказывается в тюрьме, то этим вышибается из колеи, поражается и морально, и физически  целый клан. И стало быть во много раз увеличивается количество репрессированных. И это страшно. И эти люди никогда  уже не будут лояльны этой власти. Я не понимаю, зачем власть наживает себе столько врагов.

Ю.М. Я читала пьесу. Меня в таких историях всякий раз поражает абсурд и желание системы унизить дополнительно, вот мало посадить, а еще и еще унизить. Ну, например,  когда мама рассказывает, как по просьбе сына передала  ему  в Бутырку толстовку с капюшоном. Так в тюрьме заставили отрезать этот капюшон....

М.У. Ну да, отсюда эти  фантики, которые на протяжении всего спектакля родственники снимают с конфет. Это такая узнаваемая вещь. Все, кто прошли, через наши тюрьмы по любым делам знают это. Бессмысленные эти действия — вот почему-то надо снимать фантики с конфет, прежде чем положить их в передачу. И родные целыми днями занимаются этим  абсурдом. И не случайно такие вот казалось бы незначительные детали вызывали особый отклик в зале. Люди видят эти фантики и плачут...

Ю.М. А еще эти их рассказы, как ходили хлопотать по инстанциям «Полдня там нужно было просидеть — отсидели. Ты записываешься в очередь, тебе называют номер, идешь в зал ожидания... Говорят, что президент ничего не может. Что суд разделили, извините, пожалуйста. Разговаривают уважительно... Очень уважительно… Там помещение роскошное, диван, телевизор....»  Такая вот "банальность зла"...

М.У. Да,  мы и хотели передать эту «банальность зла». И вот эту отъединенность системы от живого, нормального мира. Это мертвая ведь система.  Вот  даже эти, которые нас «охраняли» во время спектакля. Я сам в зал не попал, мест не было, и я сидел в фойе, ходил по двору и пытался с ними поговорить . Это невозможно. Просто невозможно.  Они будто из другого мира.  Нельзя ведь говорить с тенью... Причем, изначально  парень  - полицейский может и был другим, но система эта превращает его в тень.

Ю.М. А как родные ребят, которые сидят по «болотному делу» оценили спектакль, уже после была какая-то реакция?

М.У. После спектакля мы позвали родных на сцену. Они вышли. Несколько человек. И один очень пожилой человек, отец одного из узников,  сказал примерно следующее: « я увидел, что нашу боль разделяют».  Мне кажется это очень важно. Важно, когда другие люди разделят твою боль. И вот этот человек сказал, что почувствовал это.

Ю.М. В аннотации к спектаклю на Вашем сайте говорится «общество в случае с «Болотным делом» не смогло ничего изменить, поэтому просто пытается забыть о том, что произошло» - вот это забвение Вам кажется реакция на травму или просто, спрошу грубо, плевать в нынешней России подавляющему большинству на «узников Болотной»  и никакой особой травмы нет?

М.У. Нет,  травма есть. Это видно потому, как  люди вчера  смотрели  наш спектакль. А сколько еще не смогли  попасть, не купили билеты... Травма в том, что все чувствуют — ничего нельзя изменить, ничего не получилось изменить.

Ю.М. Ну, сколько там мест в вашем зале, сколько людей это чувствуют, и это переживают... Есть ведь  ощущение, что на такие  спектакли ходят  те в основном, кто ходили на  оппозиционные митинги с белыми ленточками. Вам не кажется, что «несогласные» сегодня говорят сами с собой?

М.У. Ну и с собой надо поговорить. Вообще, главное говорить о том, что тебя волнуют,  даже если при этом  ты говоришь сам с собой... Хорошо, конечно,  если один хоть  собеседник у тебя есть, пусть даже  на кухне.... Ну другого выхода сейчас нет. Если не говорить об этом,  это не будет  фиксироваться,  не остается ни в памяти, ни в истории. Сейчас «болотное дело» зафиксировано, пафосно скажу, в истории российского театра. И это очень важно, мне кажется. Пока не можем  иначе, надо бороться хотя бы на уровне фиксации происходящего.

Ю.М. Вы верите в то, что посмотрев «Болотное дело» или «Час восемнадцать» (спектакль про гибель Сергея Магнитского — примечание ред.) человек, не понимавший, что происходит в стране — может прозреть?

М. У. Прозреть - нет. Но он начнет  что-то узнавать, полезет в интернет, начнет спрашивать у знакомых.  Те тоже начнут интересоваться чем-то.... Вот такая цепочка возможна... А в прозрение нет, конечно, не верю.  Я же реалист.

Ю.М. У Вас есть спектакль «Про падение Константинополя». Про далекие события 29 мая 1453 года.  Когда рушится весь мир вокруг тебя: ценности, на которых вырос, города,  империи.   И есть, я цитирую аннотацию к спектаклю,  «150 причин не защищать родину, 150 причин не объединиться в минуту опасности, 150 причин работать на врага», найти компромисс с с совестью, чтобы выжить. И есть «одна- единственная причина», чтобы, рискуя всем, таки «выйти на площадь». Что это за причина, все-таки?

М.У. Это очень сложный вопрос. На который мудрецы ищут ответ, или герои. Я не герой, не мудрец.  Нет рационального ответа на этот вопрос. Но я вижу, что такие причины всякий раз находятся. На протяжении всей мировой истории нам встречаются люди, которые находят такие причины и «выходят на площадь»...

Ю.М. Но там многие родные в  спектакле «Болотное дело» говорят, что у них до сих пор есть этот вопрос «зачем наши ребята пошли на этот митинг, ничего ведь не изменить?» Ну, ведь правда — ничего не изменилось...

М.У. Это постоянная тема.... Но ребята,  которые сидят, они все говорят: «мы ни о чем не жалеем». Нет вот этого: «какой же я дурак, что полез во все это». Нет этого сожаления, как ни удивительно. И более того, эта система делает из них революционеров. Зачем? Я совершенно этого не понимаю. И это особая и очень интересная тема, что происходит с этими ребятами в тюрьме, и какими они оттуда выйдут. Я много думаю об этом...

Ю.М. А правильно я понимаю, что для театра, который работает в жанре «док», нужна несвобода, цензура.? Вы говорите о том, о чем не говорят на центральных телеканалах. Сейчас Ваше время?

М.У. В каком то смысле - да. Но ведь документальный театр - это мощное общеевропейское движение. И в кино — это тоже мощное и модное движение. Очевидно, этой сетью ловится какая-то рыба, которая не ловится традиционным художественным театром и игровым кино.

Ю.М. И если представить невозможное: о «деле Магнитского» правдиво  рассказывают по Первому каналу, а «узников Болотной» отпускают....

М.У. Нашлись бы другие темы, уверяю вас. Есть множество социальных тем, которые меня очень волнуют. Я ведь никогда не был революционером, и не собираюсь им становиться. Я режиссер, меня интересует методология театра, а не политическая борьба. Но просто меня невероятно задел разговор с матерью Магнитского, мы с ней гуляли по улице и просто говорили. И я понял, что не могу не сделать спектакль про это. И также «болотное дело» меня сильно задевает.

Ю.М. Где тогда, все-таки,  в Вашем случае грань между театром, художественным высказыванием и политическим высказыванием, политической борьбой?

М.У. Для меня нет этой грани. Для меня этот спектакль  - психологическая драма, семейная драма, которая  рассказывает о людях,  у которых кто — то родной сидит в тюрьме. Пусть театральные критики называют это политической драмой. Это их проблема. Я, как режиссер, работал с семейной психологической драмой.  А политическая драма у нас сейчас на федеральных телеканалах разыгрывается. Это запретный для приличного человека пропагандистский жанр... И поражает меня, что власти сами все это устроили, и сами теперь боятся любых упоминаний о «Болотном деле».

Ю.М. А чего они, в самом деле, боятся? Они  во время тех протестных событий «нас посчитали», убедились, что «несогласных» немного, чего они боятся то, Вы понимаете?

М. У. Они, все-таки  боятся, что люди начнут высовываться. Отсюда эти акции устрашения... Но я то уверен,  что  люди, все равно, начнут высовываться. Рано или поздно все высунутся.

Ю.М. Ну, когда «все высунутся»...это ведь тоже страшновато как-то?

М.У. Да, страшновато, может прилететь. И то, и другое страшно. Когда все молчат — страшно.  И, когда начинают высовываться — тоже страшно. Ну, Россия такая страна...

Ю.М. А Вы, кстати, сами то ходили на те протестные митинги три года назад.

М. У. На первые протестные ходил. А  6-го мая у нас как раз была большая репетиция до ночи. Ночью только  я узнал, что там на Болотной произошло...

Ю.М. Возвращаясь к вчерашней премьере...Полиция уже не в первый раз приходит в ваш «Театр.doc». Были уже и обыски, и срывы показов, и из здания вас изгоняли,  только-только вы   обосновывались в новом здании... Вы, вообще, боитесь сегодня за свой театр, за своих актеров, за себя? Вам страшно?

М.У. Страшно, конечно. Не за себя. Мне есть за кого бояться. И в этой конкретной истории, есть за кого бояться. Но это нормально. Если ты идешь на поступок, и не чувствуешь страха при этом, ты или сумасшедший, или обкуренный. А я предпочитаю вменяемые состояния человека всем другим... И потом страх не всегда мешает. Иной раз он и помогает. Вот, как я говорил, наши актеры почувствовали этот страх, увидев полицию на прогоне спектакля, и поняли, что мы не в игрушки тут на сцене играем.

 

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?