АРХЕОЛОГИЯ РУССКОЙ СМЕРТИ

«Археология русской смерти» – новый  научный журнал с таким названием на днях появится в России.  Деньги на издание его инициаторы собрали посредством краудфандинга. В бумажной версии журнал (240 страниц) будет издан тиражом в 300 экземпляров. Общедоступной станет электронная версия издания. Журнал планируется издавать три раза в год.

В первом выпуске: статьи антропологов, историков, социологов об особенностях российского отношения к смерти, о специфике  похоронно-поминальной обрядности в России,  и неожиданные для культурологов темы — о том, например,  как связан героиновый и похоронный  бизнес в г. Кимры... С одним из издателей журнала  историком и социологом  Сергеем Моховым поговорила Юлия Мучник.


Почему, как историк и социолог вы вдруг заинтересовались именно этой темой – отношение нашего человека к смерти?

Я некоторое время занимался исследованием исторической памяти, тем, как она связана с "nation building" (есть такое понятие в западной антропологии). Мне было интересно, как складывается эта память, как она трансформируется, какие социальные процессы и травмы становятся тут решающими. И вот через эту тему я пришел к исследованию некрополей, как мест памяти. Три последних года мы с моим лучшим другом и коллегой на сайте nebokakcofe.ru собираем научные статьи российских авторов на эти темы. Этот достаточно широкий спектр исследований можно определить понятием – "death studies” или "культура смерти". Тема это, конечно, захватывает. И сейчас меня интересует, как в отношении к смерти отражаются какие-то особенности российской историии и нашей повседневной  жизни.

И как они отражаются? Можно ли сказать, что мы в России сегодня относимся к смерти и похоронам как-то особенно?

Да, и это своеобразие определились прежде всего нашим  историческим и политическим контекстом последнего ХХ столетия. Тут приходится три фактора выделить:

Первый — это, конечно же, увы — репрессии. Когда на протяжении многих десятилетий — государство определяло, когда тебе жить, когда умирать.

Я читал очень много личных дневников самых разных людей в архивах «Мемориала». Когда ты эти личные истории читаешь, одну за другой, только тут до конца понимаешь, что смерти тогда было настолько много, что она стала обыденностью.

Но поражает еще и то, что у государства была не только абсолютная власть над жизнью человека, но и абсолютная власть над телом. Вот, например, я читал один документ, который страшен именно своей обыденностью: согласно этому документу дежурный вахтер в лагерном морге должен сверять «направление для выноса трупа в зону с сопроводительными документами», а  затем брать тяжелый молоток на длинной деревянной ручке и с силой бить покойника по голове, чтобы живого не вынесли...

А еще бесчисленные безымянные могилы, массовые захоронения репрессированных...

Да и мне попадалась в архивах переписка о том, как лагерная администрация выпрашивала аммонал для того, чтобы взрывать ямы под могилы в условиях вечной мерзлоты. А администрация прииска аммонал не выдавала — для производственных целей нужен был. Трупы сплавляли в воду, зарывали в снег, хоронили в бывших штольнях, устраивали целые некрополигоны вроде подмосковной Коммунарки. Конечно, все это до сих пор, даже на подсознательном каком-то уровне, сказывается на нашем отношении к смерти и похоронам.

Другой фактор, это, конечно, Великая Отечественная Война. Десятки миллионов погибших и незахороненных. У меня есть коллега — антрополог Сергей Кан. Он мне недавно рассказывал про дневники своего деда — военного врача, который в 1943 году пишет с болью  о том, что погибших солдат не хоронят. И что, мол, мы же уже наступаем, а солдат все равно не хороним. То есть, еще можно понять, когда во время катастрофы отступления не успевают должным образом похоронить солдат, но ведь и в 43, и дальше также относились к погибшим.

Недавно к моей коллеге приезжала подруга из Израиля, ее водили по Красной площади, показывали могилу неизвестного солдата. И она не могла понять — как может быть, чтобы солдат, защищающий свою страну, до сих пор оставался неизвестным! Сейчас вышла очень интересная книга американского антрополога Моники Блэк «Смерть в Берлине: от Веймарской республики до разделенной Германии». Там, в частности, рассказывается про то, что могил неизвестных  немецких солдат практически нет. Если где-то находят незахороненных немецких солдат, то за государственный счет тут же организуется экспедиция, и солдат опознают, увозят, перезахоранивают. Во время войны у каждого погибшего немецкого солдата была своя могила. Моника Блек описывает насколько это было важно для немецкого общества. У нас такого не было, и нет до сих пор. Только усилиями энтузиастов — поисковиков что-то меняется, солдат находят и хоронят. Но государству до этого дела нет.

Тут ведь не только дело в войне и репрессиях. Мы мало что знаем про своих предков и их могилы потому, что просто столько раз прерывались семейные традиции и в таком историческом водовороте оказывались семьи, что не до семейной памяти было. Семейный архив, например, это большая редкость.

Я как раз и хотел сказать, что третий фактор, определивший своеобразие нашего отношения к смерти и погребениям — это всевозможные миграции: ссылки, эвакуации, освоения новых земель. Наши люди постоянно волею всех этих обстоятельств отрывались от своих корней, от своей земли, и от могил предков. Мы часто не знаем, где захоронены наши прадедушки — прабабушки, а часто и дедушки- бабушки. Нет преемственности. Нет культуры родовых захоронений. А еще многие кладбища просто уничтожались — во время войны, в результате «великих строек». Я был в Курской области в экспедиции, и нам там местные жители рассказывали, как во время войны они топили печки деревянными крестами с кладбищ. Конечно, все это тоже сказывается на нашем восприятии смерти и похорон. Редкие городские кладбища у нас с длительной историей и традицией. Их очень немного в сравнении с уничтоженными, потерянными и «новосозданными» захоронениями. А сколько уничтожено в советские годы церковных погостов, семейных захоронений дворян. Может быть, поэтому мы и сегодня хороним своих родных часто без особой надежды на то, что эту могилу будут навещать внуки, правнуки и так дальше.У вас на сайте есть интересная статья  о «герменевтике боли». И в ней  исследуется то, как переживаются в нашем обществе утраты так называемых «необъявленных» войн уже последнего времени...

Да, известный антрополог Сергей Ушакин изучал, как люди справлялись с этими семейными трагедиями, как действовали «комитеты солдатских матерей», как они, чаще всего, не находили никакой поддержки и понимания в обществе. «Герменевтика боли»  становилась для них единственным способом коммуникации с внешним миром. Мне вообще кажется, что тема Афганской войны, Чеченской войны необычайна важна. Здесь мы наблюдаем печальную преемственность в отношении к своим солдатам, к их памяти. Ведь, близким запрещали часто даже говорить о своей потере. А иной раз и похороны то были тайными. Как недавно с псковскими десантниками. Конечно, вот такая непроговоренная боль тоже отражается на особенностях нашего национального сознания и нашей исторической памяти. Мы даже еще до конца не понимаем, как это замалчивание боли аукается в наших людях. И тут ведь не только о жертвах «необъявленных» войн речь. А жертвы терроризма! Посмотрите, как в Америке чтут память абсолютно каждого погибшего 11 сентября. У нас кто помнит и знает имена взорванных на вокзале или в метро. Уже и про сами теракты никто не вспоминает.

Периодически еще сегодня возникают какие-то странные истории с перезахоронениями. Это просто политические игры или тут тоже отражаются какие-то особенности нашего своеобразного отношения к смерти?

В этом, конечно, много политики и просто глупости. Вот, верните нам прах Рахманинова! Отдайте нам наши трупы! Кэтерин Вердери замечательно назвала это «постсоциальной некрофилией» - увлечением перехзахоронениями. «Перезахоронения проводят грань между скорбящими и всеми остальными» - это такой властный акт конструирования сообщества. Нащупать что-то свое и овладеть. Но то, что общество равнодушно к этой политической некрофилии — это тоже следствие очень своеобразного нашего отношения к смерти. Вот сейчас что-то вокруг несчастной семьи Николая II затеяли. Эксгумируют и не удивлюсь, если в итоге обретут мощи. Все эти войны за прах, вокруг трупов — они, очень показательны как элемент какой-то своеобразной борьбы за память, конечно.

А похоронные обряды в России — что про нас нынешних они могут поведать?

Это очень сложная и неоднозначная тема. У нас умирающий абсолютно беззащитен – болеть это дорого, медицина плохая, хосписов нет, похороны  – это жутко накладно. То есть, заболевая чем-то тяжелым, ты понимаешь, что обречен. У нас утрачена культура завещания и всяческих предсмертных распоряжений. И обычно обезумевшие от горя, а часто всевозможных обид родственники решают, что и как делать с покойным. А чего хотел бы сам покойный никого не интересует. Похороны это результат договора между родственниками и похоронным агентом. И еще много своеобразного. Вот это вот — отложить нехитрые деньги на похороны, чтобы никого из родных не разорять. Или малопонятное людям других культур желание — умереть только не зимой. У меня недавно у друга бабушка умирала — чудесный человек совершенно. И она об одном молила — только не зимой, чтобы вам не трудно было меня хоронить.

И в самих поминальных традициях много культурного контекста. Я, скажем, как-то заинтересовался, почему оградки у нас голубого цвета. Откуда это пошло. Мы долго исследовали эту тему.  Несколько экспедиций этнографических было. И везде подтвердилось одно. Появилась эта традиция в советские годы по очень простой причине. Красить оградку надо. Краски в магазине с перебоями большими были. Люди ее чаще не покупали, а просто крали - со своих производств, ну и, вообще, где придется. А расцветок было немного, выбор невелик. Вот голубым и красили – «инерция традиций». Если краску не удавалось «увести», то на помощь всегда приходила синька.

А если из тех времен, когда приходилось использовать синьку и воровать краску перенести в наши дни. Новые технологии, в частности социальные сети, как они влияют на наше восприятие смерти?

Опять же в западной антропологии это сейчас очень активно изучается, потому что влияние безусловно есть. Мы теперь часто невольно наблюдаем смерть онлайн. Сколько было этих историй только за последнее время, когда человек в своем блоге рассказывал подробно про все этапы своего ухода. Остаются аккаунты ушедших в ФБ. Появилось даже целая отдельная категория интернет-пользователей - «туристы за смертью». Это такие люди, которые сознательно ищут в сетях посты о чьей-то смерти и начинают там активно задавать всякие вопросы: от чего и почему скончался тот или иной человек. Где тут грань между некрофилией и просто любопытством я не знаю. Недавно в сети появилось такое своеобразное сообщество - "сэлфи с покойным". Его создатели предлагали всем сделать "забавную" фотографию со "своим усопшим" и прислать для размещения в этом блоге. Там в комментариях появилось, конечно, очень много людей искренне возмутившихся таким предложением. Люди усмотрели в нем какое-то святотатство. Но я переписывался с создателем этого блога. Он, вроде бы, адекватный парень, работает в похоронном агенстве, и он объяснил мне создание этого блога чисто исследовательским интересом: ему любопытно могут ли наши люди победить свой страх смерти таким вот иронично-смеховым к ней отношением. Такой вот своеобразный и спорный, конечно, мягко говоря, эксперимент. Но новые технологии могут иной раз и помочь легче справиться с горем, потому что в сети ты не один. И что-то в сети можно иной раз понять такое про смерть, чего ты не понимал, если не терял еще близких, не переживал все это сам. А сети как бы оголяют переживания других людей, часто тебе незнакомых.

Что Вы, еще молодой совсем человек, занимаясь, этой темой, поняли о смерти такого, что не понимали раньше?

Так получилось, что за последнее время мне пришлось потерять трех родных людей. Так что мне многое пришлось понять и без академических изысканий. Но вот например, я понял, что значит быть коренным жителем города — в моем случае Москвы. Мы здесь живем из поколения в поколение. И у меня на кладбище покоятся мои родные в нескольких поколениях. И я сейчас понимаю, как это важно. И понимаю, какая это отдельная антропологическая драма России — то, что очень многим нашим людям просто некуда прийти, чтобы ощутить свою связь с предками.

На последнем фото: Сергей Мохов.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?