КОНФЛИКТНАЯ ПАМЯТЬ РОССИИ

Нет в нынешней России споров более жарких, чем споры про нашу историю, относительно недавнюю и совсем давнюю. Спорят про войну, про репрессии советских времен, про Ивана Грозного и про Владимира Красное солнышко. Спорят, не слушая аргументов друг друга, переходя на личности. Почему так?  


Почему наша история для нас – это поле постоянного конфликта? Какую политику в отношении исторического прошлого ведет властвующая элита России? Об этом мы поговорили с Ольгой Малиновой, участником дискуссии «Конфликты памяти», организованной на днях в Томске Сахаровским центром и Вольным историческим обществом. Ольга Малинова – политолог, доктор философских наук, профессор Высшей школы экономики, автор многих сочинений посвященных исторической политике российской власти и, в частности, недавно опубликованной книги «Актуальное прошлое: символическая политика властвующей элиты и дилеммы российской идентичности».

Image

В последний месяц самые бурные общественные дискуссии развернулись по случаю установки памятников Ивану Грозному и князю Владимиру. От одного персонажа нас почти полутысячелетие отделяет, от другого – тысяча лет, а спорят про них, будто вчера жили. Вот эти споры о памятниках – какие особенности нашей исторической памяти отражают?


Наши споры о прошлом – это во многом наши споры о настоящем. Наше разное понимание настоящего, наши ожидания, наши страхи мы проецируем в прошлое. При этом у российского общества нет никакого хотя бы в небольшой мере приемлемого для разных его групп, образа российского прошлого. И отдельно стоит подчеркнуть, что историческая политика российской властвующей элиты была в постсоветское время противоречива, менялась. А это безусловно влияет на характер нынешних наших споров.

Image

О каких переменах идет речь?

Приблизительно в 2002-2003 годах поменялась концепция нашей символической политики, поменялась схема, по которой рассказывалась официальная история нашего прошлого.


90-е годы – это время, когда нарратив был критическим, он предполагал идею новой России, которая противопоставлялась старой. Новой России, которая возвращается на столбовую дорогу цивилизации. Новая Россия противопоставлялась прежде всего России советской, конечно, но на самом деле и досоветской тоже. Потому что ведь как-то так случилось, что именно Россия в 17-м стала на этот скользкий путь. Значит и в досоветской истории что-то было не так раз мы на этом пути оказались. При этом властвующая элита 90-х отчасти оперировала теми представлениями о истории, которые достались ей от советского периода, а в советский период дореволюционная история была препарирована в логике революционно-освободительного нарратива, который подводил Россию к Октябрю 17-года, а то, что было до 17 года было как-то не так.


В ходе первого путинского срока противопоставление старого новому было снято. Повернули в сторону концепции тысячелетней России. Стали рассказывать о тысячелетней истории. Прошлое – тысячелетнее. И в основе его история великого государства. Эта концепция, однако, была слабо насыщена конкретными событиями, фигурами, символами. По моему исследованию получается, что за десять лет существования этой концепции тысячелетней России ничего особенного для создания инфраструктуры памяти под нее всерьез сделано не было. Единственное исключение – праздник 4 ноября, который, прямо надо сказать, слабо закреплялся в сознании людей.


В начале нынешнего срока Путина выстраивание концепции тысячелетней России сделали одним из приоритетов государственной политики и теперь занимаются этим. С одной стороны, вроде бы дело правильное, потому что, сказав «А» надо говорить «Б». И если вы решили выстраивать рассказ о прошлом тысячелетней России, то это должно чем-то насыщаться. С другой стороны, эти первые попытки показали, что и старое прошлое способно становиться полем символических битв. Представления о нем в обществе радикально не совпадают. Что и показывают нынешние споры о памятниках.

Image

Нет ли ощущения, что именно в последние два-три года что-то в этом смысле радикально поменялось? Что наша власть сегодня так погрузилась в прошлое оттого, что у нее нет никакого предложения относительно будущего?


У нашей власти нет никакого ясного предложения относительно будущего на самом деле достаточно давно. И, конечно, высокая политизированность поля истории отчасти связана с отсутствием ясного проекта будущего. Но дело не только в этом. На самом деле все оживилось не в последние два-три года (время течет быстро), а с начала нынешнего президентского срока Путина. Он начался с существенных подвижек в области символической политики.


Почему именно тогда?


Мне кажется, что здесь возможны два объяснения. Хотя эмпирически подтвердить я их не могу. Это, скорее, мои догадки. Первое объяснение связано с протестным движением 11 года. И вектор несколько истерического патриотизма возник как технология маргинализации неожиданно возникшей оппозиции. Здесь был фактор психологический. Элита сильно испугалась протестного движения. Не потому что оно было серьезной угрозой, а потому что оно поколебало представление элиты о том, как все устроено. Движение было неожиданностью и реакция на неожиданность была несколько гипертрофированной. Вторым фактором – это опять-таки только догадка – было то, что у властвующих, в отличие от рядовых граждан к этому моменту было уже ощущение проблем экономических и возможно изменение исторической политики – реакция на это, на возможный дефицит материальных ресурсов. Когда поддерживать лояльность посредством их перераспределения становится сложнее, подспорьем становится более агрессивная символическая политика. Это две разные гипотезы. Одна предполагает слабый прогностический потенциал тех, кто принимает решения, а вторая, напротив – достаточную их дальнозоркость. Впрочем, властвующая элита состоит из разных людей, поэтому можно допустить работоспособность обеих гипотез.

Image

А вы могли бы сформулировать, ну, допустим, три пункта, самые важные, этой символической политики нынешней власти? Что власть хочет сказать про историю? Самое важное.


Она хочет сказать, что Россия по-прежнему великая держава. Она очень активно разыгрывает карту антизападничества. Это негативная идея, но она компенсирует нехватку содержательной повестки. По поводу содержательной повестки у нас может быть масса разногласий, но как только мы оказываемся перед лицом врага, о разногласиях логично забыть и начать гордиться тем, что мы... Я вот тут затрудняюсь с термином. Слово «россияне» вроде уходит из лексикона. А сказать «русские» - это значит как-то этнизировать дискурс, что, наверное, не совсем соответствует намерениям властей. И третий пункт. Тут много вариантов. В 12-м году была проба пера и искали, из чего можно было бы скомбинировать эту повестку символической политики. Перебирались разные компоненты. Кроме великодержавия и антизападничества был еще компонент — опора на православие. И, кстати, нынешний памятник Владимиру отчасти, конечно, развитие этой темы. И в 12-м была еще такая штука, сейчас отчасти ушедшая в тень – это популизм, который реинтерпретирует идею демократии. Это рассуждение о том, что за Путиным большинство, а демократия – это власть большинства. И что именно у нас в России и есть самая настоящая демократия.


Сейчас ведь 17-й год не за горами. И там – целый набор символических дат. Февраль — символическая дата, октябрь, там же — 80-летие Большого Террора, ну и следом невдалеке еще столетие цареубийства. Четыре даты и каждая из них – проблемная. Как вы думаете, в рамках нынешней своей исторической политики каким образом будет работать с этими датами наша власть?


Я бы воздержалась здесь от прогнозов. По моему опыту анализа символической политики довольно часто здесь решения принимаются технические. И в последний момент. Поэтому прогнозы строить очень трудно. Я вижу проблемы, связанные со всеми этими датами. Для разных дат разные. Что касается Февраля и Октября. Здесь есть ножницы между реальным местом этих событий в российской истории и пониманием этого места. Октябрь. Есть реальное всемирно-исторической место этого события. И есть отношение к нему нашей властвующей элиты. С одной стороны, наша история с единым учебником истории показывает, что вроде бы вырабатывалась формула коммеморации относительно Февраля и Октября. Это формула Великой российской революции, которая объединяет события с Февраля до конца Гражданской войны и задает общую смысловую рамку по аналогии с Великой Французской революцией. Эта версия возникла как попытка нормализации истории для школьных учебников. С другой стороны мы знаем, что у Путина крайне негативное отношение к Октябрю. И совсем недавно по случаю годовщины Первой мировой он воспроизводил свою оценку Октября как большевистского переворота. И что здесь перевесит: представление о всемирно-исторической роли Октября или личные вкусы первого лица, сказать трудно. Что касается следующих дат, юбилея Большого террора и далее... Видите ли, здесь довольно многое зависит от того, насколько консолидированной будет позиция общественности, которая видит необходимость в коммеморации этих дат. Опыт последних лет достаточно парадоксален. Вроде бы происходит достаточно агрессивное навязывание апологетического нарратива...


Апологетический нарратив – это что? Хотелось бы уточнить. Это: побольше о хорошем, поменьше о плохом, плюс представление о том, что государство последовательно развивается и в основном оно, скорее, право, какое бы оно ни было? Так эта повестка выглядит?


Да, это так. Но я немного по-другому бы сказала. Нам нужно прошлое, на основе которого мы могли бы основывать наше представление о нас. И опыт 90-х показал, что конструкция прошлого, в которой многое оценивается негативно, ненадежна.

В нулевые элита решила пойти другим путем и опираться на хорошее. При это особо не вникая, как одно хорошее с другим связано, и какие смысловые нестыковки между ними возникают. А попытка связывать нарратив, насыщать событиями будет приводить к тем конфликтам, с которых мы начали наш разговор. Этот нарратив оперирует теми событиями прошлого, которые оцениваются как позитивные. Ну и плюс к тому – крайне обидчивое отношение к тому, что этому нарративу противоречит.

Однако возможности для тех, кто настаивает на необходимости проработки и трагических страниц истории... Эти возможности есть. В конце концов, приняли же решение о памятнике жертвам политических репрессий. Критическая проработка травматического прошлого – это то, что абсолютно невозможно сбросить с повестки дня. Даже если кому-то этого хотелось, отказаться от этой части повестки вовсе власть не может.

Image

Почему?


Почему? Есть две причины. Прежде всего, эта повестка уже актуализирована. Еще в перестройку. В обществе есть группы, которые отстаивают эту повестку. Пусть они и не обладают рычагами власти, но они достаточно влиятельны.


Вы считаете власть должна с ними считаться...


Власть не может с ними не считаться. В разные годы по-разному, конечно. В 90-е эта повестка была отчасти включена в официальный нарратив. В нулевые годы, когда стал утверждаться апологетический нарратив, об этом предпочитали официально говорить поменьше. Но полный отказ от этой повестки слишком явный крайне негативно скажется на международной репутации России. Проработка трагического опыта это не только российская повестка, это международная повестка.


Если сравнить российскую историческую политику с исторической политикой других постсоветских государств... Чем похоже? Чем непохоже?


Непохоже тем, что Россия точно совершенно отлична от других постсоветских государств. Мы строим исторический нарратив для ядра бывшей империи. Двух империй — Романовых и советской. Это сопряжено со смысловыми трудностями неизбежными, которых нет у других постсоветских государств. У них просто есть возможность конструировать свои национальные истории как истории борьбы за национальное освобождение. И эта задача существенно облегчается тем, что есть фигура Другого, которая помогает обосновать необходимость консолидации. В роли этого Другого выступает как раз Россия.


У нас же тоже есть Другой. Это Запад...


А вот теперь смотрите с Западом. Запад стал враждебным Другим однозначно враждебным в 13-14-м годах в контексте украинского кризиса и последующих санкций. Взаимоотношения России с Западом, они достаточно амбивалентны. Ведь мы сами хотим быть членами этого клуба развитых государств. И до недавних пор элита вела линию на определенную интеграцию с этим клубом. Да, конечно, Запад остается Другим. Но свалить на этого Другого ответственность абсолютно за все наши трудности и тяготы все-таки достаточно затруднительно. Такая версия, она, конечно, всегда в публичном пространстве присутствовала, но была достаточно маргинальна. Антизападническая, ксенофобская, связанная с теориями заговора.


Сейчас же она перестала быть маргинальной..


Да. Именно это и происходит. После 13-го года – это, к сожалению, часть официального дискурса.

Поделитесь

Читайте также

Поделитесь