Экспедиция ТВ2
Затерянные в Парабели.
Год 7528
Любая экспедиция начинается с изучения карты. В этот раз изучение карт практически ничего не дало. Дорога есть, но она на одном берегу, а все населенные пункты на другом. И ни одного моста. Но мы отправились туда, где издавна селились староверы, так что, наверное, это логично. Чем сложнее добраться, тем лучше. Для большинства староверов, учитывая их непростые взаимоотношения с государством, так было всегда.
Документальный фильм — главный результат экспедиции. И многое из того, что вошло в фильм, не вошло в текстовый вариант и не отразилось в фотографиях, ибо иногда фотография просто не в состоянии передать происходящее.
От Томска до староверческой Чановки 475 километров. У Парабели уходим влево, двигаясь по направлению к верховьям одноименной реки. На повороте к Чановке нас встречает Сергей Гавриловский. До берега еще семь километров. Сергей на старом УАЗике будет нас сопровождать. И переправит на лодке на другой берег. Переночевать мы тоже договорились у него. Сейчас в Чановке Гавриловский что-то типа неофициального главы крохотной общины. На нем дорога, доставка почты и дизельный генератор.
Закопался...
Первые десять метров от развилки мы преодолевали примерно час. Не сообразили приспустить колеса. Не с первого раза выдернули из грязи тяжелую машину.
Пока откапывали машину, говорили с Сергеем о будущем. В Чановке прописано 15 человек, живут и того меньше: шестеро. За последние лет десять кто-то умер, кто-то уехал. Вернулись обратно только Сергей с женой Евгенией. 16 лет они прожили в США в староверческой общине, но в 2013 году, когда свекровь и теща стали совсем старенькими, вернулись в Чановку за ними ухаживать. Сейчас бабушек уже нет. Так что Гавриловских в Чановке ничто не держит. Но с тем, что их деревня еще немного и исчезнет, Сергей не согласен.
— Как я понимаю, это какая-то агитация идет. У брата дочь работает в статистике, и там тоже эту утку запустили, что закрывать будут деревню. А я говорю, да кто ж ее закроет?

— Да у нас и не закрывают, ждут, когда само рассосется.

На берегу реки Сергей Гавриловский показывает новый съезд для будущего зимника. Раньше крутой берег срезали вручную лопатами. В этом году из Парабели приехал сын Гликерии Соломенниковой, бабушки-староверки, живущей в Чановке, и разровнял съезд трактором. Так что теперь зимой переправляться будет проще.
— Я почтальон. Приходится выбираться на трассу, УАЗик почтовый встречать. Раз поехал дерево поперек дороги лежит, пришлось разворачиваться обратно: пилу с собой не взял. За почтой я езжу раз в неделю. Мы выписываем журналы и газеты: «Жизнь», «Родина», «Моя семья», «Сам себе лекарь», районные. Семеныч «Аргументы и факты» еще выписывает. Кто посылки получает, кто письма. Три пенсионера получают пенсию, но не я.
— Основная задача переправы — чтобы дизельное топливо завезли. Завозят его по весне, когда деньги район выделяет. В феврале решается вопрос, и в марте его привозят.

— А топлива всегда на год хватает?

— Всегда. Делается такое расписание, чтоб хватало.
После переправы через реку пересаживаемся на самодельную колесянку Леботер 1 — названа по месту (есть такое село в двух сотнях километров от Томска), где ее сделали по заказу из подручных средств.
Евгения Гавриловская встречает нас, но тут же скрывается на хоздворе. Не очень хочет «попасть в телевизор». Идем за ней, смотрим козлят, и разговор потихоньку налаживается. Становится понятней, почему Гавриловские тянут с возвращением в Америку. Хозяйство.
— Устала я тут жить. Сижу здесь безвылазно уже шесть лет. Только один раз в Томск съездила, когда дочь Оля прилетала из Америки. И то сестра двоюродная приезжала из Парабели, чтобы коз доить. Хозяйство, заменить меня некому. Сижу и сижу. Как в ссылке.

— А куда хотите: в Томск, в Парабель, в Америку?

— Да я хочу к детям, дочь и сын живут в США, там внуки, я соскучилась. Да и быт здесь тяжелый. Я когда из Америки приехала, долго обратно привыкала. Там все механизировано, а тут только одна стирка чего стоит. Сначала стираешь на машинке, потом везешь на речку полоскать, потом нужно все отжать, развесить. Целый день. Воду нужно согреть. А зимой еще нужно прорубь издолбить.

— А вот вы уедете, и кто останется? Ваш брат Петр и Гликерия?

— Ну, Гликерия тоже тут тогда не будет жить. Потому что если мы уедем, то дороги не будет, света не будет. Сергей же и светом занимается, и летом добился, чтобы хоть немного дорогу сделали. Хотя толку-то: гравий не завезли, трубы не проложили.
Родители Евгении — из староверческих семей, бежавших после революции в парабельскую глушь. От советской власти, от борьбы с «религиозным мракобесием» и необходимости вступать в колхозы. Но многих власть достала и тут. Хотя Гавриловские старую веру сохранили. Теперь продолжатели их традиций — сын с внуками. Просим показать американские фотографии. Гавриловские списываются со своими американцами, однако согласия не получают. То ли староверческое строгое отношение, то ли американское «прайвеси»...
— Я очень рада, что у меня сын в вере. И что его венчали, по нашему «брачат», как положено. Там, где мы жили — две моленные, община. А в Орегоне вообще четыре или пять староверческих церкви.

Вся молодежь чановская, тут же помногу детей в семьях было: по четыре, по пять — мало кто остался в вере. Повлияли советские времена. У нас же тут школа только до третьего класса была. Потом мы в интернат в Сенькино ездили. Вот, помню, принимали нас в пионеры, построили всех, галстуки надели. Родители не соглашались. Мама мне сказала: галстук не носи. Я только помню значок пионерский нацепила, и все. В комсомол тоже долго не вступала, но потом в десятом классе нас прижали хорошо, пришлось вступить.

До Сенькино по всякому добирались. Пешком, когда распутица, на лошадях, на тракторах, на лодках возили каждый свою семью.

— А были те, кто не хотел, чтобы его ребенок учился в школе?

— Нет, в то время нельзя было так. Заставят. А еще тут же молиться все ходили каждые субботу и воскресенье. Так детей не водили на молитву, боялись, что они потом расскажут в школе. Их же гнали за веру, и они боялись, что приедут и опять разгонят всех.
«Комары и мошки в июле. Пауты в августе. Все лето ходишь в сапогах, штанах и энцефалитке. Зимой холодно. Вот приезжают все в Чановку: как здесь хорошо! Да, отдыхать в Чановке хорошо».
К Гавриловским приходит сосед. Принес мелкую рыбу для кур и похвалился уловом. Поймал щуку на шесть килограммов. Дед и прадед Ивана Сизикова — староверы, расстреляны в 1937 году в колпашевском яру. Сам Иван последние лет 20 живет в Парабели. Но часто наведывается в Чановку в родной дом.

— Молиться не хожу, бороду брою, так что какой я старовер. Работал штатным охотником. Добыл что-то — есть зарплата, не добыл — нет.

Заядлые рыбаки над выловленной щукой обсуждают, в чем разница между осетром сибирским и американским. И почему исчезла рыба.

Пока солнце окончательно не село, идем гулять. Чановка вытянута вдоль реки. Так что фактически деревня эта в одну улицу. Заходим в бывшую моленную. Пока был в Чановке народ, в ней все молились. 11 лет прошло с тех пор, как молятся по домам. В моленной до сих пор лежат половички и стоит старая, почти стершаяся икона. Сергей говорит: «не нами положено, не нами взято».

— Эта часть на руки, а эта на пол, — Сергей показывает, как пользоваться подрушником. Это маленькая «подушечка», которую кладут на пол, отбивая поклоны. — Когда поклон земной сделали, руки остаются чистыми. И беру я подрушник только за эту чистую сторону, и в карман. А у женщин подрушник висит на пояске.
Завершился наш первый экспедиционный день. Вечером и ранним утром в Чановке темнота. И время молитвы. Молятся староверы по домам. Разрешили понаблюдать, но не снимать. Ощущение, будто провалился в прошлое. Хотя, как оказалось, не в прошлое, а в будущее.
Гликерия
Гликерия Соломенникова родилась в Чановке и только раз из нее ненадолго уезжала. Через год вернулась. Не прижилась в цивилизации.

Показывает похоронку на отца. Причина смерти не известна. Место смерти — Асиновский отдельный лагерный пункт, 1943 год. Как рассказывает Гликерия, отец пострадал даже не за веру, а за то, что просто не донес.


— Тут у нас одне скрывалися в Сенькино от войны. У них изба здесь была. И по пятеро ребятишек. И они хоть скрывались, но семью нужно кормить, ночью сено косют. А наш отец охотником был и видел их. Но не сказал никому. А какое наше дело. В нашей вере-то нельзя ни на кого доложить. И когда их поймали, оне сказали, а нас видел Федосей Викулович Копарушкин. И его, хоп, приехали и арестовали — враг народа. В справке написано: причина смерти не известна. В асиновской-то тюрьме? Да расстреляли его — понятное дело.

Приехали из милиции агенты. И давай все собирать в хате, а нас было пять детей. Маме было 29 лет. Отцу 34. Мне было всего пять месяцев. Так что я отца, почитай, и не видела. Мама упала на пол и стала кричать, мол, чем мне их теперь кормить. И еще корову забрали в налог. Корова начала переплывать на тот берег и утонула. И не нам, и не им. Вот что делали!

Отца Гликерии так и не реабилитировали. Муж давно умер. Четверо детей разъехались. Иногда приезжает сын из Парабели помочь, дрова, например, заготовить. Гликерия, боясь остаться в Чановке совсем одна, уже и рада переехать, да некуда.

— Миллион, а где у меня миллион, я десять тысяч получаю. Может, дети мои и сложились бы, да нечем. Один сам с дитями в одной комнатке живет. Меня к себе зовет, а у них комнатка вот такая тутошная, а куда я все девать буду?

Свет бы был тут немножечко побольше. А то всего на час включают. У меня телефон вон не заряжается, ему четыре часа надо. Солярки плеснут две ложечки, ограничение поставят, и все. Все лето так сидели. По 20 часов без света. Ни постирамши, ниче. Экономят. Живем в одном ущемлении. Оне сидят со светом везде, а у нас в туалет не пойдешь.

Начнем спрашивать в районе, а там сразу про количество людей. Ну а какая разница: те люди и эти люди.

— А это печатная книга или рукописная? И какого она года? — рассматриваю у Гликерии канонник.

— Печатная, не принтер, конечно. А какого года... так, что тут написано: это не 30, это же буква И, а не Н.

В старые времена на Руси цифры обозначались буквами. И чтобы высчитать, какого года книга, нужно знать, какой сейчас год. Но Гликерия и Сергей не помнят, какой год. Звонят по телефону в Парабель...


— Маша, здорово. Скажи мне, какой год сейчас по нашему, по-християнскому, в какой год мы сейчас живем?

Оказалось, что сейчас 7528 год. У староверов летосчисление от рождества Адама. И новый год принято считать с 14 сентября. А вот какого года книга, Гликерия с Сергеем так и не определили.
Идем на местное кладбище. Часть могилок брошена, но за многими продолжают следить. Никаких памятников. Одни кресты. На них надпись «Раба божья» и чаще всего только имя. У Гликерии есть список умерших и похороненных здесь — в нем 104 человека. Десять из них — ее ближайшая родня.

— У меня только муж был пьяница, пил, курил, матерился и без покаяния умер, он отдельно похоронен. Тут моя мама, рядом тетка, внучка... Это иконка — молиться на нее.

— А почему на могилке вашей мамы нет иконы?

— А я убрала. Потому что у нас тут был такой Лева. Приезжал с Украины, все иконы пособрал, увез и продал. И много на карман поставил денег.
Напоследок показываем Гликерии «бесовску машину». Накануне фотографировали деревню с квадрокоптера, Гликерия об этом узнала, но никак не могла понять, где при этом «сидит» оператор. Решили показать. У Гликерии, как и у других староверов, нет дома холодильника и телевизора, зато есть стационарный телефон. Так что чудеса техники ей немного знакомы. Да и любопытство пересиливает страх.

— Ой, кошмар че делает-то! Будь он живой, будь он живой... что делает!!! Ах он бес, ах он бес!!!
Полетали над деревней. Сфотографировались с квадрокоптера на память. Потом с разрешения хозяйки показали, как при помощи современных технологий пасти коз. Ювелирно квадрокоптером загнали их в загон. «Бесовска машина» сделала и еще одно доброе дело: в Чановке на улице давно так не смеялись. Скорее всего, Гликерия потом долго отмаливала грехи, отбивая поклоны. А мы с легким сердцем поехали дальше.
Дальше по трассе 13 километров, и мы в Тарске. Ну почти. Тарск, как тут заведено, находится на другом берегу. Там же пришвартован паром. Людей нет. Единственная сотовая связь в этих местах — МТС — у нашего водителя. Звоним, паромщик недоступен. Как выяснилось позже, ушел в лес по ягоды. С собой на всякий случай резиновая лодка, а еще надо мной смеялись, когда ее брала.
ТАРСК:
Этнографическая экспедиция с элементами легкого экстрима...
ТАРСК:
Этнографическая экспедиция с элементами легкого экстрима...
Лодка одноместная, но мы втискиваемся в нее вдвоем. Журналист на веслах, оператор снимает. Течение не быстрое, не месяц-май. Благополучно доплываем до другого берега. Но, вытаскивая лодку, ухожу по пояс в воду. Благо, тепло. Идем в деревню, чтобы найти того, кто нас переправит. Машина с вещами и съемочной техникой осталась на другом берегу.

— Это вам еще повезло. А мы как с детьми мучаемся. Вы из Томска? Ой, как бы хорошо, чтобы дошло до нашего губернатора, как мы тут живем. Как тут у нас дома все сгнили…

— Нам бы для начала переправиться. А то я мокрая.


Выясняем, что паромщик, у которого утренняя смена официально закончилась, ушел в лес. Но переправиться можно и без него — паром, оказывается, тянут вручную. Возвращаемся к реке, а там еще один пассажир как раз собрался переправиться.
Да лет десять как у нас этот паром, а то все на лодке переправлялись. Единственный Путин у нас сейчас всю Россию держит! — мужчина тянет вручную ржавый паром и рассуждает, что если бы не Путин, то все бы уже развалилось.

В общем, спасибо приходу цивилизации в эти края и президенту. Переправились.
Паром в Тарске с берега на берег перетягивают вручную
— Должен быть истопник. Но денег мало платят. Так что мне приходится быть и истопником, и библиотекарем. Но я библиотекарь на полставки.

Ирина Жолудева работает в Тарске в здании бывшей школы, в заброшенном здании оставили небольшое крыло под библиотеку, дом культуры и аптеку — три в одном.

— Телевизор показывал, но у нас в июне отключили аналоговое телевидение, а цифровое так и не включили. У нас малоимущим закупили спутниковые тарелки. Хотя они не у всех работают. Нам тоже обещали, но до сих пор не купили. Так что новостей у нас нет.
— У нас тут все необходимое есть: и от головы, и от кашля. А уж если сильно что-то случается, то наша староста Зоя Васильевна звонит и вызывает скорую из Парабели. Фельдшера своего у нас нет. Фельдшер приезжает только в распутицу, живет месяц весной и осенью. Потому что в этот момент через речку никак не переправиться.

Приходит пенсионер за лекарствами. Половины нужных ему лекарств нет в наличии. Обещают подвезти через неделю. Выплачивает долг за лекарства — 979 рублей и записывает по-новой — 11 рублей. Брать лекарства в долг — обычная для деревни история. Аркадий Злотарев 25 лет проработал в бывшей школе Тарска учителем немецкого языка. Заслужив пенсию в 15 тысяч рублей. Его переселяли в Старицу, но он не поехал. Привык жить тут.

— Лекарства привезут через недельку. В пятницу, в автобусный день. Автобус у нас ходит
два раза в неделю.

В понедельник в шесть утра на этом автобусе из Тарска отправляются ребятишки на неделю в интернат в поселок Заводской. Переправляются в полной темноте. Ждут в вагончике, приспособленном под остановку. Скоро в нем паромщик установит буржуйку: сын пошел в первый класс. А зимой автобус приходится иногда ждать подолгу.
Карта комендатур Томской области
Тарску 90 с лишним лет. Когда-то были здесь колхоз, совхоз и леспромхоз. Формировался поселок из ссыльных, переселенцев и вольнонаемных.

В 40-е годы район вдоль Парабели — это огромное число разных поселочков под несколькими комендатурами. Есть карта тех времен с указанием числа едоков при разных комендатурах. Пудинская — 8221 едок, Парабельская — 15 084. Это число официально репрессированных в здешних местах.

Ксерокопия этой карты попала к Галине Каленовой. С ней мы в Томске уже поговорили. Но родом она из Старицы. Папа из раскулаченных. Мама — староверка, пережившая гибель отца, двух родных братьев и мужа. Правда, последнего, как оказалось, не расстреляли, а отправили в лагеря. Но связи с ними не было, и о том, что он выжил, семья узнала только через 60 лет.
— Мама моя, Федора Ермиловна Мануйлова, из старообрядческой семьи, — рассказывает Галина Каленова. — Самое радикальное направление — бегуны-странники. Они беспоповцы, не признающие попа. Признающие, что на земле установился антихрист. Бежали раньше в самые удаленные районы. Сначала от царской власти, потом от советской. В колхозы вступать им было нельзя.

В 18 лет мама первый раз вышла замуж, но с мужем они прожили всего два года. В 1941 году были массовые репрессии и практически всю их семью и еще несколько семей арестовали. Я видела эти документы в архивах ФСБ, там были фотографии. Впервые увидела деда, как выглядели два маминых брата, увидела, как выглядел мамин первый муж. Их отвезли в колпашевскую тюрьму, но многие даже до суда не дожили. Умерли от голода. Мама осталась с маленьким ребенком на руках, который вскоре тоже умер от кори. А 1945 году арестовали уже ее. Там был какой-то налог на мясо для единоличников, но как отдать этот налог, если коровы не было, ничего не было. И ей дали два года тюрьмы.

Уже в 50-х годах мама вышла замуж за нашего отца. Она не знала, что первый муж, оказывается, выжил. Через много лет он пытался потом найти ее, но повернул обратно, узнав, что мама вышла замуж.

Что было интересно, оба моих родителя были верующими людьми. Папа баптистом. Мама старообрядкой. Я выросла в удивительной семье. Папа читал свое Евангелие и не признавал иконы. Мама читала старообрядческие книги. Но к моему рождению у них все споры уже закончились и каждый остался на своих религиозных позициях.
При этом мои родители понимали, что во время репрессий, если они детей будут так же воспитывать, дети тоже будут репрессированы. Поэтому отпустили нас жить в этом обществе своей жизнью. Все мы были активистами. Я — даже секретарем комсомольской организации. И когда мне родители и бабушка что-то рассказывали о репрессиях, я понимала, что семья жила одной жизнью, а страна другой. Как будто у страны было две истории.
Опять переправа, деревня Новиково, а там до Старицы еще семь километров. Старица — центр поселения, сейчас здесь живет примерно три сотни человек. А бывало и больше пятисот. Баба Дуся — Евдокия Захаровна Новикова — местный долгожитель. Ей 94.
Баба Дуся
— Нас у мамы было трое ребятишек. В 30-е годы их сюда сослали. Почему ссылали — да просто издевались над народом. Если имел одну коровешку, уже отбирали. Как вроде ты богато живешь. Высаживали на голый берег. Сколько их тут поумирало в то время. Люди копали себе землянки. Тут вот Черноушка, Горелый яр, Кедрач, Омелич… Это потом названия появились, а тогда была тайга.

Муж мой, мы с ним почти и не жили. У нас уже двое детей было, вернулся с армии и не стал со мной жить, сказал, что я неграмотна вроде как. У меня ведь всего 4 класса образования было. Говорит, что со мной даже стыдно по городу пройти. Тогда мы ненадолго уезжали в Колпашево. И все, собрался и ушел. А я вернулась в Старицу к маме.

Моя мама староверка. Молились дома. Тут некуда идти. Здесь, может, и есть верующие, но они никоньяне, может, молятся, а может, и не молятся. Церкви-то тут нет. А мне кажется, что сейчас вообще никто не молится. В церковь ходят ради интереса: посмотреть и послушать, как там поп поет. А что поп, поп сейчас придет, свою маску оденет, службу прослужит и в пивнушку пойдет. Вот тебе и поп.
— У меня глаза чужие. У меня нету своих глаз. Я свои глаза все выревела, когда сына потеряла. Я ревела день и ночь, ревела до упаду. А сейчас, когда я сделала чужие глаза, мне сказали, что эти глаза надо беречь. И вот теперь уже не ревешь так, как вперед ревела. А сына-то все равно жалко. Мой сын в милиции работал. Его позвали на охоту. Они все пришли, а он не пришел. А куда же он тогда девался? Они говорят, что утонул. А я не верю. Я так думаю, что они его прибрали. Он был прямой человек, может, чего неладно сказал, и за это его убили. Сейчас такое время пришло, что за слово человека могут убить. Говори и остерегайся. Такое вот время наступило.
Усть-Чузик — последняя жилая деревня вдоль Парабели. От Старицы это еще десять километров. Этой зимой здесь останется всего четыре человека. Но сегодня многолюдно. Пока стоят последние погожие деньки, бывшие жители Усть-Чузика приехали из Парабели навестить родные могилки. Дорога на кладбище заросла, так что сначала сворачиваем не туда.
— Вот тут бабуля, тут мама, — рассказывает бывший житель Усть-Чузика Михаил Лукьянов. — По большевистской путевке в 30-е годы приехали в Парабель. Высадили на голый берег, кругом вода под открытым небом. Мать и тетка, им 8 и 9 лет было, выжили. А мальчик три года и девочка два года — нет. Кушать просят, а дать нечего. Кулаки.

А вы меня не сдадите в ФСБ? А то вы сдадите, а завтра неизвестно, какая власть придет. Хотя я к тому времени уже здесь вот отдыхать буду...

Я был пилотом, летал в здешних местах на Ан-2. В Старице аэропорт был на другом берегу. Где ни одного домика, ни одной бани не было. Погреться даже негде. И вот люди мучились, как через речку переправиться. Летом ждут на берегу, может, лодка какая перевезет. Зимой по льду идут. А весной-осенью то ли чухнешь в воду, то ли нет. Зачем так сделали — на разных берегах без переправы — я вам не могу ответить. Все о людях, видимо, беспокоились.

— Ты добазаришь до каталажки (голос товарища, убирающего соседнюю могилку).

— А я не боюсь. Я как-то рыбачил с КГБшником, там ему и сказал: у вас ловко получалось только в людей стрелять.
Раньше деревня и колхоз доходили практически до кладбища. За кладбищем на Кайнасовом озере купались и ловили рыбу. Здесь и сейчас натоптана к озеру тропа и на берегу лежит чья-то лодка. Места красивые. Рядом две реки — Чузик и Кёнга — сливаются и образуют Парабель. Жить бы и жить, как говорит Анна Зыкова — одна из тех, кто из Усть-Чузика уезжать пока не собирается. Но сейчас в Старицу переезжает семья с ребенком, а не будет школьницы, за которой приезжает ГАЗель, добираться в райцентр будет не на чем.

— У нас же тут ничего нет. За всем нужно ехать в Старицу. Нагрузишься там, как цыган. Мотоцикл был, да сломался. Пешком пошел бы десять километров, природа красивая. Но боишься медведей, а сейчас еще и волки в Старице бродят.

— А как вы вообще тут оказались?

— Родители были сосланы сюда. И мама, и папа.


Анна живет со взрослым сыном. Во второй половине дома семья еще из двух человек. В эту зиму их дом в Усть-Чузике единственный останется жилым. На обратном пути Анну в Старицу забирают те, кто приехал на могилки. Как потом вернуться, она пока не придумала.
2019 г.
Журналист, фотограф: Юлия Корнева

Видеооператор, монтаж: Александр Сакалов

Водитель: Андрей Черданцев

За идею спасибо: Индира Мухамедова
Мы благодарим тех, кто помог нам во время съемок фильма: семью Стрельниковых из Старицы и других жителей Старицы, Тарска и Чановки.

Автор и исполнитель музыки для финала фильма: Павел Танцерев.
Экспедиции ТВ2 существуют на народные деньги. Так что спасибо всем, кто нам помог:
Галина Немцева
Даниил Попов
Инна Гензе (Дементьева)
Сергей Гензе
Евгения Гензе
Наталия Гончарова
Оксана Майор
Алексей Буханец

Павел Евграфов
Марина Кулис
Дмитрий Казак
Екатерина Вулих
Мария Ромашкина
Константин Буханцов
Ирина Коткина
Ольга Попова

Игорь Вадзюк
Руслан Фаязов
Максим Королев
Константин Кашаприн
Сергей Фришман
Александр Голещихин
Оксана Белогай
Павел Новайкин
Татьяна Топчий

Аркадий Волков
Елена Кривицкая
Галина Лямина
Нателла Шубенкина
Николай Демидов
Андрей Фильченко
Александр Кривошеев
И другие, кто пожелал остаться неизвестным.

Поддержать следующие экспедиции ТВ2 можно, перейдя по ссылке.
И еще по просьбе Сергея Гавриловского из Чановки публикуем его телефон 8-913-843-3803. Если вы можете помочь деревне выжить хоть чем-либо: гравием, деньгами на этот гравий, дополнительной соляркой для дизеля, рабочей силой. Или можете помочь переехать Гликерии в Парабель — позвоните.
28 октября 2019 г.