Война от первого лица
«Во время войны не было детей. Все были взрослые. Даже шестилетка...»
Иван Денисович Бычихин не участвовал в боях. Однако он тоже участник войны. Точнее, ее дитя. Дитя войны. Из ярких воспоминаний о детстве у него остались всепоглощающий голод, боль от потери близких людей и чувство бессилия от того, что не может помочь плачущей матери. Можно ли это забыть с годами? Об этом мы спросили Ивана Бычихина. О детстве посреди бомбежки, тяжелого труда и немецкой речи дедушка рассказывал не столько нам, сколько своему десятилетнему правнуку Лёне, который время от времени участвовал в разговоре.
— Я был чуть младше тебя, Леня. В 1941 году мне было шесть лет. Мы жили в деревне Луневка Курской области. Обычная деревня. Обычная семья. Жили плохо, в бедноте. Мы с братом младшим Лешей спали на русской печке. И как-то рано утром мать поднимает нас с братом: «Ваня, Леша, вставайте! Война началась...». Я и сейчас не могу говорить об этом. Нервы сдают при воспоминании. Все вышли из домов, все плачут. Мы провожали своего отца. Он значился начальником почтового отделения на фронте. А вообще, служил в группе контрразведки «СМЕРШ» — «Смерть шпионам!». Письма нам слал.

— А немцев ты видел близко, деда?

— Мы с ними жили!
Как-то сидим дома. Приходит соседка и говорит: «Зинка, вшей поищи!». Вшей тогда было полно. Мать говорит: «Ложись на лавку» и давай с мешком вшей гонять. А тут бах, бах! Секунда — и все стекла в окнах вылетели. Как мы испугались! Выбежали из дому, там сразу погреб был. Мы называли его «западня». Мать открыла западню и туда нас бросила: брата и меня. И соседка с нами запрыгнула. Закрылись и сидим. Потом немцы налетели. Там же не было ни воинских частей, ничего. Они бомбами деревню забросали с самолетов, и успокоилось вроде. Мы вылезли из погреба. Вокруг тишина мертвая, будто живого нет ничего.

Потом стали из домов выходить помаленьку. И мы с матерью вышли. По соседству жил дед Сафрон. Он еще в империалистическую войну воевал, говорит: «Бабы, прячьте, что есть. Закапывайте! Немец теперь придет. Последнее у нас заберет».
— Опять забомбили. А на следующее утро нагрянули! Мы в жизни не видели такой техники. У нас что было: коровы, быки и лошади. А тут танки, мотоциклы. Как набежали все в деревню. Мы все испугались. Заходят немцы с автоматами, страх берет: или расстреляют, или что. На непонятном языке разговаривают: «Ком, ком, ком!». Никто не знает, что это значит и куда тебя направляют, толкая автоматом в спину.
Коровник был в деревне, соломой накрытый, или конюшня. Во время войны стройматериала же не было, все соломой накрывали. Нас туда всех согнали, кто остался живой после бомбежки, и закрыли ворота. Все сидят, в уголке забились. Бабушка кричит: «Ко мне, внучата, ко мне!».
У нас семья была верующая. Дед — дьякон. Мы сели в уголке, сидим. А бабушка все повторяет: «Молитесь богу! Молитесь богу!». И вот мы всю ночь богу молились. И ночью пошел дождь. А крыша худая, все промокли уже. Дождь все шел. Мы всю ночь молились.

Нас продержали в конюшне день и ночь. Все боятся, про себя думают: сожгут или расстреляют? А на следующее утро входит часовой с автоматом и говорит: «Ком!». По жестам мы поняли, что выходить надо, а не идем. Стоим, боимся. Немец злится и кричит: «Ком да хаус!». Вышли потом, по домам разошлись.

Заходим в дом, а его немцы оккупировали. Там всего комната да кухня маленькая была. Они сидят уже в зале, пьют вино, хохочут. Один хорошо по-русски говорил. Он к матери обратился:
«Хозяйка, вы будете там, на кухне жить. А мы здесь будем жить». В комнате радиостанцию поставили. Спать нам ночами не давали.
«Немцы, когда пришли, нашли корову, долго хохотали. Соседка рыдала, упав на землю. Они корову закололи и объедались у нас на глазах. А мы ели борщ из травы, хлеб, печеный из коры груш, и просо...»
— Немецкие солдаты плохо с вами обращались?

— По-разному было. Когда шли первые части, они все на своем пути сметали. У нас они увели корову единственную, кур всех переловили. Дальше пошли к соседям. И там мешок кур наловили. А петух от них улетел и к нам прилетел. Мы его прятали несколько дней. А потом мама говорит: «Давай лучше зарубим и съедим, а то немцы заберут».

Еще соседка была с тремя ребятишками, так бедно жили, что мы всей деревней сбросились и телочку ей купили, чтоб с голоду не померли. Женщины ей помогли яму выкопать в огороде, телочку туда спустили, ветками и всяким хламьем закрыли. А немцы, когда пришли и нашли ее, долго хохотали. Соседка рыдала, упав на землю. Они корову закололи и объедались у нас на глазах. А мы ели борщ из травы, хлеб, печеный из коры груш, просо. И выжили как-то.

Но были и другие истории. Мне лет семь тогда было, а брату годика три, совсем малыш. Утром немец, который по-русски разговаривал, говорит ему: «Леша, пойдем умываться!». Тот, несмышленыш, идет за ним, ничего не понимает. Немец берет ведро воды, кружку, и они с братом идут умываться, хохочут. Заходят в дом потом, брат идет за ним, а он: «Леша, ты заработал!» и дает ему шоколадку.

Знаешь, Леня, а мы в жизни не видели шоколадок никаких, мы даже не знали, что это такое. Тогда первый раз попробовали. Брат ко мне придет, а я у него вырываю: «Леша, дай мне покушать!».

А однажды тот немец взял на руки брата и спрашивает: «Леша, а где твой папа?». Брат говорит: «На войне, немцев бьет». Мать испугалась, схватила его и давай бить. А фашист не дал. Говорит: «Зина, нельзя… Он ребенок. Несмышленый. У меня ведь тоже трое детей. И что будет дальше с моей семьей, я не знаю». Вытащил фотографию, матери показывает. Я лично видел. То есть уже тогда, когда их разбомбили во время Сталинградской битвы, когда Курская дуга только намечалась, он чувствовал исход войны и беспокоился о своей семье.
— А ты видел настоящий бой, деда?

— У нас в деревне не было боя. А за три километра от Луневки шли сражения. С одной и с другой стороны по полторы тысячи танков. Артиллерия бьет, самолеты гудят. Это я видел. Мы туда бегали. Нам, конечно, родители строго запрещали, но нас разве удержишь?

Даже если день был солнечный, рядом с полем боя было темно от дыма. Мы, мальчишки, больше всего любили смотреть, как идут воздушные бои. Представь, летят друг на друга самолеты, один подбили. Он упал в лесок, там недалеко был между Луневкой и Воробьевкой. Мы побежали туда посмотреть, нашли его — на деревьях висит. Подошли. Видим — там немец мертвый внутри. И давай у него в карманах шарить, а это женщина! Летчик — женщина! Мы ее закопали в лесу. А потом наш самолет сбили, мы тоже его нашли. В нем двое летчиков было. Мы пошли в колхоз, взяли двух волов и привезли наших солдат на повозке в школу-семилетку. Там деды подошли, женщины и прямо около школы их похоронили. Я когда в армии отслужил, приехал в деревню свою, а могил этих нет. Говорю: «Где они?». А мне рассказывают луневцы: «Родственники нашлись. Приехали откуда-то издалека, выкопали и увезли с собой».
Рисунок — Евгений Мищенко
— Деда, а наши солдаты приходили к вам? Оружие показывали?

— Немцы, когда занимали деревню, нас выгоняли из домов. А когда наши солдаты пришли, накопали землянок и в них жили. Но они были недолго, потому что гнали немцев вперед. Помню, приходили к нам вечерами. Дед какой-нибудь на балалайке играл, а они плясали. Полы тогда у всех глиной были мазаны. Так плясали, что пыль стояла. А они побрызгают и снова пляшут. Веселые все. А наутро опять в бой. Многие не возвращались. Такая жизнь.

— Видели ли вы своего отца после того, как он ушел на фронт?

— Видел. В 1943 году весной взяли Сталинград. Отец наш освобождал город и с боями шел сюда, на Курскую дугу. Ехали военные на поезде. Остановка была недалеко от Луневки, и он отпросился у командования хоть на ночь домой, своих проведать.

Никто не ожидал этой встречи. Он вошел в дом. Я заплакал. Мать прибежала. А через минуту вся деревня собралась. Все спрашивают: «Денис, ну как там? Что там?». Он рассказывает. Тут же развязал вещмешок, достал оттуда колотый сахар, всех нас, ребятишек, угощает. Счастье такое было. Радостные все. У него пистолет был. Я как-то подальше старался от него держаться, а брат подходит, трогает. Отец ему дал и говорит: «На, сынок, постреляй!».

Ночь переспал, и все, уезжать. Всей деревней его провожали. Все плакали: бабушка, дедушка, мама. А он говорит: «Раз плачете, не вернусь я...». И как в воду глядел. 1 января 1944 года он погиб. За отвагу был награжден орденом Красной звезды. Отца похоронили в Житомирской области. Я ездил много раз к нему на солдатскую могилу.
— Почему вы пошли работать в полицию?

— Я пошел в милицию, потому что считал и считаю, что нужно бороться за справедливость и за правду. А сейчас говорят «полиция»… А «полиция» в моей памяти — это то, что было во время войны. Это те, кто грабил, фашисты. Хотя был у нас один полицай русский, предатель.

Когда война началась, всех мужиков из Луневки забрали на фронт, а он не пошел. Пришли немцы, и он при них стал. По деревне ходил, с ним два автоматчика. На мать кричал: «Зинка, что у тебя есть: сало, яйца? Все отдавай!». А мать: «Никанор, пожалей, у меня двое детей, надо их кормить!». А он: «А! Тебе что, немецкая власть не нравится? Давай пожалуйся!».

А потом, когда наши немцев погнали, все бежали и он куда-то исчез. У него в семье было трое детей: Наташа, Коля и Витя. Коля был посильней и постарше меня. Мы вечно дрались. Дразнили его: «Полицай! Полицай!». А он подойдет, как даст… (смеется). Но нас это не останавливало.

— А как обстояли дела со школой? Учились?

— Да мы и детства не видели. Мы работали. Фронту нужен был хлеб, его нужно было вырастить.
С учебы придешь быстро, бросишь свою сумку холщовую и побежал. Надо дрова готовить, скот кормить чем-то. В Курской области нет таких пастбищ, как здесь, и лесов нет, где дрова взять. Бегали в их поисках по оврагам.

Поле пахали мы с матерью на корове. Она говорила: «Старайся, сынок. Папка тогда обязательно вернется домой с фронта»… И мы, как взрослые. Корова не идет, за лето кормить нечем, исхудает, уже не стоит на ногах. Мужики и женщины придут, на веревках к потолку привяжут, чтоб как-то стояла. Постоит так неделю, ее попоят, покормят, она отойдет. Мать ее выведет, она идет и шатается. А пахать надо. Запряжем ее, я веду ее, мать плуг держит. А корова раз — и ляжет на борозду от бессилия, никак не поднимешь. Мать, бывало, сядет рядом и плачет в поле. А я спрашивал ее: «Почему ты плачешь, мама? Я же стараюсь!..»
«Не было детей во время войны. Тогда все были взрослые. Даже шестилетка. Может, поэтому мне детей особенно жалко. Я когда в фильмах вижу, что их обижают — плачу. А в жизни всегда заступаюсь за детей».
Трудно вам было, деда... Мы бы так сейчас не смогли, наверное. Мы привыкли, что у нас все есть.

— А ты не думай об этом. Сейчас мир. А война — не дай бог никому. Даже тогда, 70 лет назад, это было страшно, А с той техникой, что сейчас, все с лица земли смести можно. Поэтому будь за мир, Леня. И не говори «Можем повторить!». Сейчас наклейки с такой надписью на машины клеят, я видел. Кто там не был — пусть повторяют. Нормальный человек такое не скажет. Повторить такое — самое страшное в жизни, что только можно представить. Всегда будь за мир.
18 апреля 2019
Проект «Война от первого лица» создан при поддержке общероссийской общественной организации «Деловая Россия»