Сибирские каникулы литовского фотографа Ромуальдаса Пожерскиса
На этой неделе в Томск со своей выставкой и лекциями приезжал классик литовской фотографии Ромуальдас Пожерскис. С ним мы побеседовали о его творческом пути, о том, что такое быть фотографом в Советском Союзе, и цензуре.
Ромуальдас Пожерскис в Сибирском филиале ГМВЦ «РОСИЗО»
Фото: Сергей Захаров
— Сколько лет вам было, когда вы впервые взяли фотоаппарат в руки?
— Есть два периода. Впервые, наверное, когда мне было лет десять, я начал с кино. Я пошел в клуб для тех, кто любит кино. И потом увлекся фотографией тоже. Но творческой фотографией я начал заниматься в 1974 году. Мне было уже 23 года. Перед этим я участвовал в политических демонстрациях: меня поймали, посадили на пятнадцать суток в тюрьму, выгнали на год из института, но потом я снова поступил.

Я понял, что я как человек должен думать не только о себе, о жизни, путешествиях и друзьях, но и о человеке в государстве, человеке в истории, как люди живут, как люди думают о будущем. Я понял, что с фотоаппаратом я могу посмотреть людям в глаза и спросить их, как вы живете. Это моя миссия всегда и была, если вы спросите. Моя и моих друзей, моей дочери Моники (дочь тоже фотограф).
С фотоаппаратом я могу посмотреть людям в глаза и спросить их, как вы живете
В 74-м я встретил друга (Виргилиуса Шонтаса), который тоже хотел быть фотографом. Тогда, в 73-м, мы сделали маленькую выставку, а в 74-м мы уже и головой, и телом, и всю жизнь были готовы посвятить этому. В этом же году начал участвовать и в международных выставках. Очень мы пошли вдвоем, друг другу помогали. Нам тогда не надо было ни танцев, ни девушек, мы только занимались фотографией.

Тогда же я начал снимать "Старые города Литвы", "Католические праздники" (серия фотографий, также выходившая под названием "Сельские праздники").

В это же время я увлекся мотокроссом. Не то, как прыгают на мотоциклах, а что такое спорт, что такое поражение, потому что выигрывает один, а пятьдесят проигрывают. В такие моменты и приходит осмысление жизни. Маленькие мечтают, что, может, они тоже так будут красиво летать на мотоциклах, а старики вспоминают молодость.
— В одном из ваших интервью я прочитала: "Для фотографий, как и для коньяка, важно время. Чем больше времени пройдет, тем лучше. Совсем другой вкус получается". А какие ваши фотографии настоялись лучше всего?
— Несколько серий. "Старые города Литвы", когда я снимал Каунас, Вильнюс, Клайпеду, когда там еще не было реставрации. Были старые люди, которые там жили уже много лет. Топили углем. Машины везде ездили. Много кошек, собак бегало. Дети как дворняжки ходили. Их можно было снимать. Не было рекламы. Это все с 74-го по 81-й. И это все исчезло, все поменялось. Теперь совсем другой вид города.
И другие "Католические праздники", или "Сельские праздники", 18 лет я снимал. Сельские, потому что в советское время я показывал только часть, когда люди уже сидят и кушают после костела, после молитвы. Но самое-то главное – это молитва. Как они приезжают, молятся, вспоминают свою жизнь, становятся самими собой. Потом они идут на зеленую траву, кладут одеяла, хлеб черный, сыр белый, яблоко, водка, вокруг кони. В семье все празднуют. Потом они идут к кладбищу, едут на конях обратно. Я чувствовал, что этот мир исчезает: все больше и больше людей приезжало на машинах.
88-й год, перестройка, запрет на религию кончился, начали на телевидении показывать католические праздники. Эти все коммунисты бывшие тоже стали бегать в костел, стали все сразу религиозными. Я понял, что это душевная измена, и перестал это снимать. Но я успел наснимать около 18 000 кадров, это большой такой архив, это документ этнокультуры. Там много интересных типажей, отношения между поколениями, школа для внуков, как надо держаться, школа религиозная, как идти в костел, как надо вспоминать умерших. Это микс католического и языческого. Я много снимал деревья. Дерево как святой символ для язычества. Это люди, которые сидели. Самый главный отец первую рюмочку выливал на траву языческим богам.
— То есть это выставлять было нельзя?
— Только там, где на траве сидят, а все, что связано с религией, не мог. Где только крест, где только костел, это была цензура.
У нас был Литовский фотосоюз, ровно 50 лет назад был создан (19 ноября), наш союз был первым в Советском Союзе, он был создан на 20 лет раньше Российского, Эстонского, Белорусского и т. д. У нас была своя галерея, свой счет в банке, библиотека, архив более 100 тысяч фотографий. Сам союз купил этот архив. И тогда председатель говорил фотографам: если вы будете делать хорошие фотографии, вы тогда все получите — и фотобумагу, и фотопленку, и фотоаппаратуру, талон на автомобиль, квартиру и студию.
— Вы делали хорошие фотографии. Получили машину и квартиру?
— Получил и квартиру, и студию в старом городе имею. И мои коллеги получили, которые работали.
— А ваш друг, которого вы упоминали в самом начале? У него тоже своя студия? Продолжает заниматься фотографией?
— Нет. Мы потом много где ездили: и во Владивосток, и в Париж, и в Нью-Йорк. Много выставок сделали. Но в 82-м году его ограбили и убили. Очень талантливый был фотограф.
И потом другой фотограф Витас Луцкус был немного пьян, у него были психические проблемы, и он убил одного фотографа, увидел это, вызвал полицию и скорую и выпрыгнул в окно.
И это огромная потеря для литовской фотографии: Виргилиус Шонтас и Витас Луцкус. Мы трагически потеряли двух замечательных фотографов.
— Очень жаль. Даже трудно теперь двигаться дальше. Давайте поговорим еще про запрещенные фотографии. Насколько я знаю, серия фотографий "Последний приют" тоже была запрещена. Почему?
— Была такая система. Наш союз мог отправлять наши фотографии на мировые выставки. И когда позже через много лет я попал в Бангладеш, то обнаружил там в архиве свои фотографии.
У нас был художественный совет, который отбирал фотографии на выставки. В последнем, совете я был председателем. А потом случилась перестройка и уже что хочешь, то и посылай. А раньше мы просматривали коллекцию, которую посылали. Делали список. В министерстве культуры смотрели художественный уровень, подписывали, несли цензору. Цензор просматривал, нет ли военных каких там тем, информации, тоже печать ставил. Тогда уже можно было нести на почту и посылать. Вот такие три ступени.
— И какую не прошел ваш "Последний приют"?
— Я его не очень-то даже и посылал. Я его снимал до 87-го года, пять лет. Никому не показывал. Даже самым лучшим друзьям не показывал эту серию. Я хотел сделать так, чтоб всем было ясно, что им там делать нечего, в этом приюте. Только на биеннале "Янтарный край", самой большой выставке в Советском Союзе, в 87-м, я впервые показал эту коллекцию и выиграл гран-при. Потом уже много она где печаталась, но после перестройки.

Но что нельзя было показывать? Легче сказать, что можно было показывать: какая у нас красивая страна, как хорошо здесь люди живут. Здесь нет ни инвалидов, ни каких-то детских больниц, в том смысле, что дети болеют или старики, никаких религиозных тем. Это все нельзя было печатать, посылать на конкурсы, надо СССР показывать только с хорошей стороны. Например, Каунас из серии "Старые города" нельзя было выставлять нигде. Только если там где-то реставрация на заднем плане идет, значит, это уже хорошо, это советская жизнь. А если пьяницы спят на улице или дети в плохой одежде, то это уже не советская жизнь.
Один цензор очень любил "акты" (обнаженные фотографии). Мы печатали немного этих девушек. И он подписывал то, что мы ему приносили, легче.
Но мы искали другие пути. Посылали фотографии через людей, которые ехали за границу. Какое-то время из Латвии можно было без цензуры отправлять, но потом и это запретили. Если приедет редактор какого-то журнала, например. Можно было ему показать свои фотографии.
Цензура, которая была, она была немного мягче в Прибалтике. Цензоры были интеллигентные, культурные евреи. Они понимали, что такая система, они так должны.

Но мы с ними тоже играли: например, один цензор очень любил "акты" (обнаженные фотографии). Мы печатали немного этих девушек. И он подписывал то, что мы ему приносили, легче. Когда началась перестройка, все цензоры были уволены. И эти евреи все уехали в Израиль.
А вот в министерстве культуры все было строже: если видели на фотографии два камня крутые и один длинный – порнография сразу.
— У вас есть фото, где старичок маленький и девушка голая бежит...
— Это уже в свободной Литве. Пришла абсолютная свобода. Но эта свобода принесла двузначность. Многие авторы, которые старше меня, этой свободы как бы испугались. В советское время для нас цензор – это было зло. А вдруг стало все можно показывать. И зачем тогда фотографировать? Должно было прийти новое поколение, концептуальное фото. Но иногда концепция важнее, чем сама фотография. Для нас, для классических фотографов, это неинтересно.
— А как вы справились с этим переходом?
— Я снимал тогда акты "Досье миражей", выпустил книгу. И потом я нашел Альфонсоса, маленького человека. Я начал снимать его в 93-м году, и снимал 10 лет. Потом он умер и я не смог попасть на его похороны, потому что тогда впервые был на фестивале "Burning man" (горящий человек), это тоже коллекция фотографий за много лет. Сейчас я фотографирую слепую девушку Лауру. Я назвал эту коллекцию "Лаура - светящая темнота". Я фотографирую Лауру на фоне разных красивых мест, которые она никогда не сможет увидеть.
Есть еще такой момент. Когда снимаешь, есть три объекта: есть то, что снимаешь, есть фотограф и есть заказчик. Если заказчик — журнал, то у тебя есть, может быть, три дня, а если газета, то три часа. Но когда заказчик — ты сам, то можешь то, что хочешь, как хочешь и сколько хочешь снимать.
— А как экономически себя поддерживали все это время?
— Я был безработный в Советском Союзе лет 10-15. И когда я вставал рано утром с семьей, меня моя жена спрашивала: "Зачем ты встаешь по утрам? Тебе же не надо на работу". А я отвечал: "Меня поднимают родина и карман". Надо что-то делать для семьи, какие-то деньги зарабатывать. Заказы какие-то делал, рекламу, календари – мне нравилось.
На "Католические праздники" я ездил 150 раз, я посчитал. Это 150 воскресений я оставлял свою семью и детей и ехал снимать.
— И как реагировала жена?
— Ну как? За день до этого готовила мне такую старинную одежду, чтобы я был, как все.
— Что объединяет всех ваших героев?
— Есть такое слово "страсть". Жизненная страсть. Я очень люблю фотографии из нашей первой серии "Победы и поражения". Все поражения делают человека сильнее, чем победы. И старики из "Последнего приюта", которые спрашивали меня о театре и о литературе. Они очень жизнерадостные, очень много информации хотели, я с ними разговаривал. Так же и слепая девушка. Она фотографирует меня. У нее специальная программа, которая говорит, что она снимает. И Альфонсо тоже интересный человек: к нему близко не подойди, он мог тебя палкой ударить. У него было много проблем, когда немцы оккупировали Литву. Он жил в подполье. Во время Сталина его в Сибирь хотели увезти, что-то такое он говорил. Потом он парламент Литовский охранял.

Такая жизнь, такие герои.