Семьи кулацкие, изменники Родины

Петр Котов родился в сибирском богатом селе Яркуль-Матюшкино в 1918 году. Семья состояла из десяти человек: отца, матери, бабушки и семерых детей. В 1927 году отца Илью Котова осудили по статье 58 на десять лет. И отправили строить Беломорско-Балтийский канал. После его ареста все имущество было кон­фисковано, а семья выселена. Котовы сначала жили у своего близкого родственника, но потом вынуждены были переехать жить в баню. А летом 1929 года их сослали в Нарым.


Воспоминания о ссылке Петр Котов изложил в письме в «Мемориал» в 1990  году, когда пытался найти сведения о реабилитации своего отца. Письмо хранится в музее «Следственная тюрьма НКВД». Сами воспоминания публикуются в рамках проекта «XX век. Очевидцы».

Баржа со спецпоселенцами
Баржа со спецпоселенцами
Фото: memorials.tomsk.ru

— У многих, в том числе и у меня, жизнь, не успев начаться, оказалась исковерканной. С тех пор прошло полных 60 лет. Многое за это время пришлось пережить и перестрадать, но все же писать о событиях, об отдельных моментах и сценах тех дней тяжело.

С детства некоторые события глубоко залегают в душу, как заноза, и потом, в зрелом возрасте, от них не избавиться, сколько ни старайся. С тяжелой грустью, с душевной болью пишу я слова памяти о прекрасных людях, родителях, которые так и искрились жизнью. Они дали нам, детям, жизнь и сделали для нас все, что смогли, оставив нам одни лишь воспоминания. Пока живу, я буду хранить в памяти образ моих родных и любимых отца и матери, чья жизнь была прекрасна, а потом так невыносимо тяжела и трагически оборвалась в 30-е годы. Без отца и матери, с семи лет круглый сирота, я прошел трудный путь. Улица, голод, детские приюты и воспитательные колонии.


Я вспоминаю мое далекое детство на земле моих родителей. Раньше наш район называли не иначе, как «Медвежий угол». До железнодорожной станции Татарская — 94 километра пути. Чтобы добраться до нее по бездорожью, а через реку Омь на пароме, надо было потратить немало времени. Сибирское небольшое село Яркуль-Матюшкино. С этим селом, где я увидел свет и обрел жизнь, у меня неразрывно связано великое слово Родина. Село не было диким или дремучим. Наоборот, в нашем селе во время религиозных праздников собиралось много народу со всех окрестных деревень и хуторов. Раскинулось оно среди широкого степного простора, вытянулось по одну сторону небольшого озера всеми своими 110-120 избами чуть ли не в два километра. Над селом высилась старая деревянная церковь с шаровым шпилем колокольни.


За церковью находилось наше сельское кладбище, огорошенное пряслом в две жерди, а еще дальше березовая роща. Со всех сторон открывался вид на церковь, а дальше тянулись поля со стоячими водами озер, ковыльными гривами, травянистыми болотами. Дом наш находился в центре, напротив площади, примыкающей к церкви (в этой церкви нас всех крестили и дали имена по святцам).

Сибирский двор, рубленный большой амбар, постройки для скота и сельхозмашин. Дом с высоко поднятыми окнами, рубленный из крупного леса, с сенями, кое-что покрашено. Даже был палисадник, в котором росли кусты рябины, смородины и березки. Большой огород спускался в сторону озера. В хозяйстве было четыре лошади, четыре-пять коров, овцы, свиньи и птицы. Из сельхозмашин: сенокосилка, самовязка, моторилка, веялка и тому подобное. Дом полная чаша. Не было батраков. Работали все члены семьи. Обыкновенное среднее хозяйство, можно считать, зажиточное. Дети с рождения не сомневались, что пойдут по родительским стопам. Послушно проходили крестьянскую школу труда. В страдную пору, в период сева и уборки урожая вставали в четыре утра, а ложились примерно в десять вечера.


Дом состоял из двух комнат — кухни и светлой просторной горницы. В кухне была классическая русская печь, в горнице - «голландка». В горнице стояли две кровати, на одной из них спали родители, на другой — самый маленький из нас, остальные все спали на полатях, От стены до стены углом стояли две широкие лавки.


Большой деревянный стол, выскобленный до белизны, был всегда уставлен снедью и стоял большой медный самовар. В горнице, в переднем углу — божница с иконами. В правом — образа, в левом — высокий окованный железом сундук, в котором хранили белье и шкатулку. В шкатулке хранились медали, кресты Егория, как говорили наши родители, и заржавевшая пуля, изъятая из тела отца. В доме было много икон — родители были верующими. Небольшие медные крестики на прочной суровой нитке мы носили на шее с самого рождения.


В окнах дома не везде были стекла, на некоторых были натянуты бычьи пузыри. Родители, деды и прадеды занимались всю жизнь крестьянством, родословную не вели. Дедушке и бабушке уже было около сотни лет. Оба были удивительной доброты, трудолюбивые хлеборобы. Семья наша очень большая, четверо сыновей, три дочери. Старшему 14 лет, младшей и годика не было. Дед жил не с нами, а в селе Дубровино, которое находилось в 10-12 километрах от нашего села. Дед приезжал в гости по праздникам. Отец был человеком с сильным характером, добрый, честный, гостеприимный хозяин, но вспыльчивый. Эта вспыльчивость могла доводить его до дикости и грубости. Это отражалось на его здоровье, нервы отца были расшатаны. Мы все знали о таких нервных приступах отца и в это время его побаивались. Отец никогда праздно не отдыхал. Был всегда трезвый, не пил. Никогда не отказывал просящему милостыню.


Всеобщим уважением и беззаветной любовью пользовалась и мать, которая не раз успевала отвращать своим заступничеством серьезную опасность, грозившую нам. В самых отчаянных случаях старалась сохранить присутствие духа. В 1910 году отец был призван в армию и принимал непосредственное участие в боях Первой мировой войны. Он заслужил полный бант Георгиевского кавалера — три креста. Два золотых и один серебряный. Это доказывает его любовь к Отечеству. Кроме того, его имя должно быть высечено на мраморной доске, украшающей Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца, где перечислены все Георгиевские кавалеры. В Гражданскую войну отец помогал красным партизанам, сам он не участвовал, имея ранения и пулю под сердцем, которую позднее извлекли из тела и нам ее иногда показывали. Последние годы были голодные, а в доме детей семь душ, мал мала меньше. Тогда отец запрягал лошадей и ездил в другие села со своей молотилкой и зарабатывал натурой. Кто знает, как он воспринял коллективизацию или выступал против гонения на церковь и религию. Только все мы хорошо знали, что отец был крайне самолюбивый, очень пылкий и впечатлительный.

Георгиевские кресты
Георгиевские кресты

В 1927 году отец был арестован и приговорен по 58-й статье тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР к десяти годам лагерей и сослан в Мурманск, а оттуда на «ударную стройку Беломоро-Балтийского канала». Все наши беды начались после того, как арестовали отца. Имущество все было описано и конфисковано, а вскоре всю нашу большую и дружную семью выгнали зимой прямо на улицу.

Все семьи «кулацкие», а мы к тому же родственники «изменника Родины», были поставлены вне закона и подлежали ссылке в отдаленные районы Сибири. Во время выселения мы уцелели, но нашу собаку по кличке Маркиз застрелили. Людям не позволяли оказывать помощь близким, соседям, семьям пострадавших. Не давали приютить детей арестованных, сосланных, не считались со стариками. Отобрали всю скотину, птицу, вплоть до одежды и вещей. Посуду, мебель, швейную машинку и тому подобное. По древнему обычаю в России шуба, шапка и сапоги казненного принадлежали палачу. Что они делали, знал только вездесущий. Не обошлось и без мародерства. Мародеры в селе расхватывали все.


Совершилось самое подлое и страшное: мы оказались как бы без корней, кем-то вроде преступников. Своим трудом мы кормили себя и других, а нас никто не поддержал, никто за нас не вступился. Оказались отверженными.


В нашем доме сделали школу. Ваню, как сына кулака, исключили из второго класса. Матери-«кулачке» после перелома руки не оказали никакой медицинской помощи. Из-за этого у нее неправильно срослась рука. Взрослая уцелевшая половина нашего семейства разбежалась. Старшая сестра Мария уехала в Новокузнецк к двоюродному брату отца. А старший брат Михаил бежал куда глаза глядят. И стал беспризорничать. Их принудительным путем хотели везти на какую-то стройку или рудники. Остальных нас пятерых самых маленьких с матерью и бабушкой приютил старший брат отца в большом доме на окраине села. Но недолго нам пришлось жить у дяди. Его начали притеснять за оказанную нам помощь. И мы зимой вынуждены были перейти в избушку-баню. Эта тесная, захудалая, закопченная избушка находилась на задворках, «на задах» около озера, где мы и ютились до весны, вплоть до высылки.


Жили мы бедно, неуютно, совсем отрезанные от мира, перебивались случайными заработками и помощью родственников. Страшное было испытание голодом, холодом и разными болезнями. Не выдержала такого горя и испытания наша бабушка — старая была. Вскоре умерла и самая маленькая сестренка Полина, которой не было и годика. А летом 1929 года весь мой клан был согнан с родных пепелищ, с детишками и стариками, под вооруженной охраной посажен на подводы и отправлен на север. В Нарымский край, в холодные и гибельные края.

Взвешивание колхозного хлеба
Взвешивание колхозного хлеба
Фото: foto-memorial.org

Выселялись в малобюджетные или совершенно необжитые районы севера Сибири на лесозаготовки и строительство. Осталось нас у матери четверо, самому старшему Ване было 11-12 лет, а младшему Лене — 3-4 года.  Дедушку из соседнего села Дубровино тоже выслали одного, и мы взяли его с собой. С нашим этапом отправляли много семей не только с нашего села, но и из соседних сел и хуторов. Семью нашу погрузили на телеги и повезли гуськом на север, сначала на лошадях без малого 100 километров до Кыштовки, потом по рекам Таре, Иртышу, Оби и Васюгану.


У нас было две телеги, лошадей дали самых худших, ехать на подводах по бездорожью было невозможно. Захватили с собой что могли из вещей и поехали. На подводах сидели только самые маленькие, Леня и я. Остальные шли за подводой пешком в распутице, по грязи. Подводы часто где-то застревали в грязи, и приходилось несколько часов стоять на одном месте. Ехали Барабинской степью. Потянулся открытый простор, изредка прерываемый березовыми «колками». На вторые или третьи сутки начались болота, мерцающие черной водой, да карликовые березки. Телеги запрыгали по кочкам. Многие не могли разместиться в повозках, шли пешком и женщины несли детей на руках.


В самом начале пути некоторые люди не могли идти и падали, их с трудом усаживали в телеги, и они продолжали путь. Уже на вторые или третьи сутки были смертные случаи. Тела мертвых заворачивали в тряпки и хоронили здесь же. Рядом с дорогой, в наспех вырытых неглубоких ямах. Очень трудно было нашим дедушке и маме с еще незажившей и плохо сросшейся рукой после перелома. Над нами кружились миллиарды мошкары. Лица замотали платками.


У крутого спуска к реке, на левом ее склоне теснились обозы. Колеса повозок трещали. В спицы колес вставляли толстые палки, и колеса не катились, а спускались юзом, оставляя на дороге глубокие борозды. Повсюду слышались свист кнутов и хриплые ругательства. Пошел дождь, нас еще не погрузили на баржи. При особенно сильных раскатах грома мать наша, причитая, крестилась и еще больше укутывала нас с головой в повозке. Около берега стояли две пузатые, громадные баржи, а вдали, вниз по течению, дымил черный буксир, натягивая канат баржи. По специально сооруженным деревянным настилам из досок обросшие бородатые люди вели лошадей под уздцы. Некоторые кони становились на дыбы и не хотели идти по настилам дальше. Тогда им на головы накладывали попоны и жестоко били кнутом по голове и телу. Нас родные вели под руки, нам было так же страшно, как и коням. И мы плакали. Люди располагались в трюмах или наверху. По крутой деревянной лестнице нас спускали в чрево баржи, как в погреб, через единственный люк, который днем был открыт и охранялся, а на ночь закрывался. Людей набивали в трюмы, как сельдей в бочки. Сколько же шло таких пароходов-барж с переселенцами в этот год.

Погрузка в поезд; спецпоселенцы на барже, плывущие по реке; выгрузка
Погрузка в поезд; спецпоселенцы на барже, плывущие по реке; выгрузка
Фото: из альбома "Советский Нарым"

Посередине трюма стоял огромный ушастый чан с гремящей деревянной крышкой - «параша», огороженная со всех сторон грязной, просвечивающей рогожей. В нестерпимой духоте баржи стояла по щиколотку вода, которую постоянно откачивали несколькими помпами люди. Откачивали воду спецпереселенцы, которые жили внутри баржи.


Вода гнила, издавала страшное зловоние, запах плесени и махорки не выветривался. Повсюду темнота, крик, стон, плач. Копошившиеся в собственных нечистотах сотни голодных людей, которые вынуждены были все время неподвижно лежать в отравленной атмосфере трюма, отчего неизбежно заболевали. Сырой и спертый воздух отрицательно сказывался на здоровье людей. Не позавидуешь людям, которых разместили наверху. Их мучили голод, гнус и дожди. Каково было людям, не имеющим простого полога-брезента, предохраняющего их от дождя. Эти люди постоянно были мокрые, заболевали и умирали, лечения никакого не было.

Люди умирали каждый день. Болезни не щадили никого. Ни взрослых, ни детей. Ослабленных людей на баржах становилось все больше. Похоронили в речной пучине и умершего на барже нашего дедушку. Не все ли равно, где будет лежать мертвое, разложившееся тело? Дедушку мы долго оплакивали.

Буксирный пароход, прозванный «дедушка», который тянул две баржи, отапливался дровами. Шел он сутки, а двое брал дрова. Грузили дрова под охраной переселенцы, из нашей семьи ходил только Ваня, ему это в тягость не было, а наоборот, он грузил дрова с удовольствием. Всем хотелось походить по земле, как так было тяжело находиться все время в этом погребе. Пароход подолгу стоял у каждого населенного пункта, выгружая и загружая тюки, мешки, ящики и дрова, а иногда сено для лошадей. Жутко и страшно ночью, когда отчетливо слышны стоны людей, плач детей. Слышно было, как пароход шлепал колесами по воде и часовые наверху отмеряли шаги по палубе, изредка стуча по ней прикладами ружей. Фонари слегка вздрагивали от ударов волн об борта баржи. Спустившись по реке Таре, наш пароход круто повернул на север по реке Иртыш и поплелся вниз по течению черепашьим шагом. Иртыш — большая сибирская река – уже входила в берега и катила свои рыжие, поблескивающие на солнце волны. Река текла через бесконечные сибирские просторы. Наш «дедушка» прошел мимо старинного города Тобольска.


Наконец-то мы подплыли к реке Оби. Край бездорожный и малозаселенный остяками и тунгусами. Обь расстилалась свинцово-угрюмая, пугающая своей бескрайностью. Вдоль берегов тянулись болота. Редколесье. Часто моросил мелкий дождь. Глухая низина, над которой густыми туманами висят испарения непроходимых болот.  Тяжелый запах гниения, разложения застоялой воды. И тучи мошки, комарья, слепней. Иногда Обь была настолько широка, что оба берега не было видно. Зверствовал гнус, особенно обильный в том году. И вот однажды наши баржи пришвартовались к правому высокому берегу Оби в поселке Каргасок. Здесь на несколько суток была сделана остановка. Здесь грузили дрова и выгрузили несколько лошадей и бричек. Стало чуть просторнее на палубе обеих барж. Стояли в Каргаске очень долго, что за причина – мы не знали. Много ходило разных слухов, достоверных и нелепых. Все дни мы сидели в трюмах баржи, наверх нас не пускали, а те, что жили наверху, усиленно охранялись. Другой раз и выйти было невозможно: везде в проходах лежали неподвижные фигуры переселенцев, которых иногда тормошила охрана. Чтобы проверить: живы или нет. Медицинскую помощь нам на всем пути не оказывали.  Мать нас лечила какими-то травами, и мы благополучно добрались до места. И только через несколько суток нас опять потащили вверх по течению реки Васюган.


Изо дня в день мы забирались в какую-то глухомань. Это действительно одно из самых диких и глухих мест.  Показался поселок Васюган. В Васюгане мы стояли недолго, и через сутки или более нас опять повезли вверх по течению. Теперь нам разрешили, кто хотел, свободно выходить на палубу баржи. Между тем, мы приближались к месту высадки, где должны были обустроиться или умереть. В какой-то момент наш пароход причалил к правому берегу крутого зеленого яра, заросшего смешанным лесом. Начали сбрасывать с баржи на берег сходни. По-моему, не всех, а часть людей, в том числе и нас, начали выгружать здесь. Выгрузили сначала на песчаный берег. Наконец-то нашей речной дороге пришел конец. Этих мест, куда нас завезли, пожалуй, не знает и сам дьявол. Нас везли во всяком случае не меньше полутора месяцев. До места ссылки доехали не все, многие, в том числе и наш дедушка, погибли в пути. А остальные, оставшиеся в живых, доехали в плачевном состоянии.


Как только мы вышли на берег, нас облепили комары. Облепили лицо, шею и руки. От них не было спасения. Воздух дымился гнусом, а нас в течение нескольких часов сдавали по списку местному коменданту. Как назло, пошел дождь и мы всю ночь просидели под пологом на берегу реки. А утром мокрые, голодные, начали челночную переброску груза наверх. Над каждым из нас висела плотная туча комаров и мошки. Вся эта нечисть лезла за воротник и в рукава, набивалась под платок, отнимавший последние крохи воздуха. А рядом дышала своими запахами тайга, пробуждая волю к жизни. Когда мы перебрались от реки наверх, почувствовали некоторое облегчение: тайга продувалась ветром и дышать стало легче. Здесь стояли лохматые кедры и пахучие пихты. В таком лесу встали вполне реальные вопросы: что делать дальше? Как существовать, где, как и чем зарабатывать себе хлеб насущный?

Спецпоселенцы на лесозаготовках
Спецпоселенцы на лесозаготовках
Фото: memorials.tomsk.ru

Началась борьба за завтрашний день, за существование. Чтобы не сгибаться под ударами судьбы, надо прежде всего осваивать тайгу, строить жилье. Начали работать на лесозаготовках. У нас работали только мать и Ваня, которому было тогда 13 лет. Делянка была в трех километрах от нас, там же строили контору и школу для администрации. Работали женщины и подростки, мужчин было мало. На лесозаготовках люди получали тяжелые травмы и погибали. Люди умирали от цинги, дизентерии и даже от тифа. Неподалеку от жилых построек появилось маленькое кладбище с могильными крестами. Ссыльному попу Мухину, который был из нашего села, поручено было проповедовать здесь Слово Божье. А кому? Жалостливый к чужой беде, батюшка сам досыта хлебнул горя.


Надвигалась зима, а над нами вместо крыши было холодное небо, надо было что-то строить и для себя. Без промедления взялись за дело, объединились со своими земляками и начали сооружать землянку-яму. Объединились с Тюриной Натальей Григорьевной, у которой на попечении была старая мать и двое детей шести-семи лет.


После работы, вечером в вырубленной чащобе, посреди раскорчеванных пней, начали рыть яму. Сначала выкопали яму в рост человека, а затем стали воздвигать стены из толстых сухих лиственниц в четыре-пять венцов. Промежутки между бревнами конопатили сухим мхом. Остов мы сделали из грунта и бревен. Крышу из жердей, перекрытых березовой корой, чтобы бересту не сорвало ветром, нижние слои обмазали глиной, прижали жердями и засыпали землей. Крыша была непроницаемой ни для снега, ни для самого сильного ливня.

Землянка ссыльного
Землянка ссыльного
Фото: foto-memorial.org

Потолка в землянке не было вовсе: крыша поставлена прямо на стены, а вверху над самым коньком сделано отверстие для выхода дыма.  Зимой его закрывали сухой травой.  Вдоль стен с трех сторон тянулись нары, сложенные из обтесанных бревен или тонких жердей. Они заменяли кровать. Нары были в рост человека и покрывались сухим мхом и стланником кедра и пихты. Двое окошек, похожие на бойницы, с трудом пропускали свет. Во второе окно было вставлено стекло от иконы. Вечерами в землянке чадила плошка с жиром, фитиль делали из сученой шерсти. За водой ходили далеко на речку.


От сильного мороза и сырого воздуха особенно страдали те, у кого была плохая одежда. Зима ударила сразу, как грозовой гром. Почти неделю мела, не уставая, пурга, потом наступил мороз. С большим трудом мы соорудили русскую печь. В крыше проделали дымоход. В землянке зимой постоянно пахло хвоей, так как рядом с печкой всегда стояли хвойные брусья, из которых драли дранку.


Работали мы при любой погоде, надо было заработать положенный паек. В сильные морозы нам, детям, выходить на улицу запрещалось. Печь топилась целые сутки. У нас на троих была одна пара черных валенок, которые мать выменяла на покрывало в Васюгане. На работающих выдавали по 16 килограмм муки, на иждивенцев по 8. Редко давали мерзлый картофель и больше ничего. Мука была с отрубями, ее жарили и заваривали в крутом кипятке. Называлось это «блюдо»  саламат.


К осени стало легче: собирали грибы и ягоды, ходили за кедровыми орехами, которые парили в печке и они хорошо шелушились. Научились обходиться немногим, самым важным. Во всем соблюдали железную экономию. Весной даже вскопали огород и что-то посадили. Врач по детским болезням у нас был свой – мать. Которая лечила нас настоями из трав, к ранам прикладывала мох и раны быстро заживали. Давала хвойный экстракт, от которого нас сильно тошнило и рвало. Мы ей во всем верили и подчинялись. Над нами, больными, она причитала и молила «Храни вас Бог», крестила, и мы выздоравливали.


Но однажды мать пошла за грибами и ягодами, заблудилась в тайге и не вернулась. Прошел один день, другой, а ее все не было. Все эти дни мы жили в тревоге за мать, молились. Поисками занимались наши соседи, все, кто мог, но только не местные власти, которые отказали даже дать лошадей. Люди с поисков приходили ни с чем.


Мы разводили гигантские костры, мы их поддерживали круглые сутки. Потом мать нашли. Оказалось, что она зашла в мглистую таежную марь, опутанную корнями брусники и багульника, и долго не могла выбраться.  Сумрак и глухая ночь были для нее пыткой. От этой жути нельзя было отделаться ни молитвой, ни крестом.

Нашел маму наш близкий родственник. У него были сосланы все младшие сестры, он только что приехал к ним добровольно, чтобы облегчить их участь. Не один километр он прошел по тайге, чтобы найти нашу мать. На какие сутки он ее обнаружил, я не помню. Помню, что привезли ее в лодке в полном сознании, но сильно ослабленную. Больную и опухшую от гнуса. Она так сильно была искусана, что не могла открыть глаза. Ей трудно было дышать, и она только стонала.

Отправили мать в больницу в поселок Васюган. Не знали мы о том, что видим ее в последний раз и прощаемся с ней навсегда. Вскоре мать умерла в больнице. С ней был только Леня, самый маленький. На нас обрушилось огромное горе.


После смерти матери все заботы о воспитании и ответственность за нашу судьбу легли на плечи брата Вани. А вот Леня к нам после больницы не вернулся. Его в Васюгане усыновили чужие люди, которые там жили. Женщина, которая его усыновила, в прошлом была революционерка, работала у Феликса Дзержинского. Иногда мы к Лене ходили, но потом нам запретили. От отца ни слуху, ни духу.

Старший брат Михаил жил на воле без документов, скрывая свое происхождение. Когда он узнал о смерти матери, то решил нас вывезти, но попал в руки охране. Охрана отобрала у него отцовский золотой крест, последние деньги и отправила обратно. Случайно где-то в пути он узнал у грузин – заготовителей орехов о том, что детей, оставшихся без родителей, можно брать на воссоединение с семьей. Тогда он за случайно заработанные деньги на лесоповале нашел одну женщину в Томске, которая за нами и приехала. Они собрали необходимые документы, и мы должны были поехать в Томск. Регулярных рейсов из Васюгана в Томск не было, и полагались мы только на оказию. Поэтому до отъезда все трое поехали проститься с Леней, а простившись, поехали на нашу сторону Васюгана и долго махали друг другу руками. Потом долго рыдали, давясь от слез.


Прощались с нами земляки и соседи, и все плакали. Через несколько лет я специально прилетел на самолете в Васюган, чтобы поклониться нашей любимой матери от всех нас. Могилы у мамы нет, но прах ее где-то на бывшем кладбище. Кто знает, как и где ее похоронили.


Мы поехали в Томск на пароходе. Заморенные, бледные, голодные и оборванные. В Каргаске с нами опять случилась беда – от парохода отстала сестра Шура. В Томск нас привезли вдвоем с Ваней. И с тех пор для нас настало беспризорное детство. Потом детский приют.


В 1937 году из заключения освободили отца. Отбыл он десятилетний срок сполна, стойко перенес все невзгоды. В 1938 году он приехал в Новокузнецк, но никто из нас с ним не увиделся после освобождения. Новая волна репрессий поглотила его навсегда. Он погиб в ГУЛАГе. Но, может, нашего отца реабилитировали посмертно? Как это сделать и куда обращаться?


На этом письмо Петра Котова заканчивается. Из открытых источников известно, что его отец в 1937 году во второй раз был осужден еще на десять лет. В первый раз его осудили за терроризм, во второй – за контрреволюционную деятельность. Реабилитировали Илью Котова только в 1989 году.

Семьи кулацкие, изменники Родины
Фото: скриншот из базы "Мемориала"
Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?