Не национальный парк
Шорцы — коренной малочисленный народ, исторически проживающий на территории Кемеровской области. Их всего 12 тысяч. Сейчас шорцев «теснят» с родных земель то ради добычи угля, то ради сохранения природы.
«Меня штрафовали за то, что я передвигаюсь на лодке по реке. На посещение особо охраняемой природной территории нужно разрешение. Я объясняю, что я коренной житель Кабырзы. Но инспектор составляет протокол. А тут иногородние пачками ездят, им вроде как можно. Мне тогда директор парка предложил такой вариант. Ты, якобы, возишь туристов. В этом случае парку нужно платить 15% от извоза. Но я-то туристов не вожу! Я езжу со своими друзьями, что я не могу им родные места показать? Из чего я буду им платить 15%, если я извозом не занимаюсь?».

Анатолий Судачаков, житель Усть-Кабырзы, четыре раза судился с шорским национальным парком и все тяжбы проиграл. Хотя сам работал в парке госинспектором и вроде бы все законы знает. Жизнь Анатолия прошла в этих местах. Здесь жили его предки. Для него и Кабырза, граничащая с парком, и сам парк – родина.
«Остановите геноцид шорцев»! Такая петиция висит на сайте Change.org. В ней требуют: прекратить деятельность угольных предприятий на территориях традиционного проживания шорцев, обеспечить беспрепятственный доступ жителей к своим домам, родовым кладбищам и священным местам, восстановить уничтоженные поселки и придать этим землям статус ООПТ (особо охраняемых природных территорий).

Недавно из России вынуждена была бежать чета Таннагашевых. Активисты незарегистрированной организации «Возрождение Казаса и шорского народа» безуспешно боролись с угольными компаниями. Их дом в поселке Казас сожгли, поселок расселили, семью постоянно преследовали региональные власти, спецслужбы и угольные предприятия. Таннагашевы с детьми попросили политического убежища в одной из европейских стран.

Этот конфликт произошел в угольной части региона. В южной части, в тайге, в 1989 году как раз была создана особо охраняемая природная территория (чего требуют в петиции) – Шорский национальный парк. Но и там разворачивается не менее сложная земельно-национальная ситуация.

Бассейн реки Мрассу – историческая родина шорцев — коренного малочисленного народа, представители которого по сей день проживают на землях предков и занимаются тем же, что и испокон века: охотой, рыбалкой, собирательством. Разумеется, считать шорца оторванным от остального мира дикарем — нельзя. В большинстве своем жители даже самых отдаленных поселков, добраться до которых можно только на вертолете или по реке, вполне современные люди. Ездят в города, у них есть сотовые телефоны, даже если они в отсутствии связи используются детьми только как игрушка, взрослые пользуются квадроциклами, приобретая их на вырученные от шишкования деньги. Один из поселков полностью оснащен солнечными батареями.

Когда открывался шорский национальный парк, к тому моменту осознавшие угрозу утраты родного языка и традиционных навыков шорцы восприняли его как созданную специально для их нужд охраняемую территорию.
Эколог, руководитель общественной организации «Агентство исследований и сохранения тайги», шорец и житель поселка Усть-Кабырза Александр Арбачаков рассказывает о первых днях парка.
Когда парк только был создан, это было почти революционное время, шла знаменитая забастовка шахтеров в Междуреченске. Бастующие составляли требования правительству, в них были включены, в том числе, организация заповедника и парка. Правительство, чтобы погасить волну народного гнева, многие требования выполняло без соответствующей проработки, в том числе это касалось создания шорского национального парка. На тот момент не было никакого обоснования границ, зонирования. Тем не менее многие восприняли парк как некий субъект суверенитета – раз шорский национальный, значит шорцы тут могут делать все что угодно, потому что вроде как это их земля.
Александр Арбачаков
Шорский национальный парк был учрежден в 1989 году указом Верховного совета РСФСР в целях мониторинга, охраны и сохранения черневой тайги, местной флоры и фауны, историко-культурного наследия, а также развития и совершенствования традиционного природопользования коренных малочисленных народов. Задолго до этого сложились по сей день существующие населенные пункты (их 46), которые были выведены из особо охраняемой территории на муниципальную, вместе с дорогами общего пользования, но в целом оказались в границах парка. Так что их жизнь вокруг деревень, то есть на охраняемых землях, сейчас регулирует Федеральный закон «Об особо охраняемых природных территориях». В народе ФЗ-33. И, так сложилось, что он здесь главный.

За годы работы учреждения несколько раз менялось зонирование и площадь территории. На данный момент это 414 тысяч гектаров, разделенных на 5 функциональных зон: заповедная, особо охраняемая, рекреационная, хозяйственного назначения, традиционного экстенсивного природопользования. Последняя занимает около 70 % от всей площади и предназначена для ведения определенных типов хозяйственной деятельности проживающими в границах парка коренными жителями. Но фактически шорцы этими 70 % воспользоваться не могут.
Долгое время местное население действительно могло жить так, как будто парк – их земля. Конечно, с некоторыми «но», как оформление путевок на посещение, если ты не прописан в далеком поселке у родственников, особый режим охоты, рыбалки и поведения на охраняемой территории. Проблемы начались со сменой руководства, когда одного директора парка, с которым у народа было взаимопонимание, сменили новым, со стороны. В 2011 году Иван Беркутов пост сдал, а Валерий Надеждин принял. Как говорят местные жители, новый директор раньше работал инспектором ГАИ и кроме как «штрафовать и наказывать» ничего не умеет. А также говорят, что у него есть надежная защита — брат, бывший депутат Госдумы. Новый директор взял в свою команду сына — Владимира, что прямо запрещено законом о гражданской службе, ведь они близкие родственники. Владимир сейчас работает госинспектором парка и с местным населением у него отношения тоже не сложились.

Теперь все спорные территориальные и ресурсные вопросы решаются в пользу преимущественно одного закона, того самого ФЗ-33 — об особо охраняемых природных территориях. Местное население стало засыпать жалобами различные инстанции. Главные претензии: невозможность охотиться, сложности с получением дров, и, вообще, свободным выходом в лес, как следствие, жалобы на постоянные штрафы. Другое направление критики — неэффективная работа самого руководства парка: резкое сокращение штата, отказ от работы с населением по причине отсутствия необходимых специалистов. Элементарно, нужно выписать дрова, но сделать это некому.
Но жалобы жителей ходят по кругу
«Мы писали обращения от нашей общественной организации на президента, на премьер-министра о защите наших конституционных и человеческих прав, — рассказывает глава общественного движения «Совет старейшин шорского народа» Вячеслав Куспеков. — Но наши жалобы переадресовывали в Кемерово. Область в свою очередь отправляла их в департамент культуры и национальной политики. А парк же федеральный. У департамента нет полномочий влиять на Министерство природных ресурсов, которому подчиняется парк. Наш районный глава тоже не может ничего сделать. И все шло по кругу».

Население пыталось договориться с руководством парка и альтернативными методами.

Так, в течение нескольких лет на охраняемой территории запрещена охота, которая является для многих жителей средством существования и которая гарантирована законом о правах коренных малочисленных народов. Запрет на охоту руководство парка сначала объясняло нехваткой средств, а теперь, что это не их зона ответственности. Пока речь шла о нехватке средств, местные жители даже пытались руководству парка помочь и сами собирали деньги, предварительно договорившись об этом с директором парка. Вроде бы, сумма должна была пойти на платную экологическую экспертизу.

«Не знаю, насколько это было законным, но в 2015 году люди собрали более 100 тысяч рублей, чтобы был открыт сезон охоты, но в итоге директор деньги не принял», – говорит Вячеслав Куспеков.

Эта же информация есть в обращении активистов Общероссийского народного фронда к президенту Путину в 2016 году. В документе изложены основные нерешенные конфликты и прикреплены около 400 подписей жителей. Однако вопрос с охотой так и не закрыт.
При старом зонировании некоторые поселки располагались таким образом, что практически за оградой участка могла начаться охраняемая территория, на которой любая хозяйственная деятельность регламентировалась. При таком раскладе просто распахнуть калитку и напилить дров рядом с домом не получится, не говоря уж об охоте и рыбалке – рискуешь получить штраф. В прошлом году зонирование поменялось и земля вокруг поселков оказалась в зоне, где хозяйственная деятельность разрешена, но многие жители до сих пор либо об этом не знают, либо не знают, что это дает им на практике.

«Мы не знаем как защитить свои права и не дать их нарушать другим. Например, мы видели, как вроде бы сами же сотрудники парка кедры выкапывали, и эти кедры отправляли москвичам – все на наших глазах происходило, но никто этого не зафиксировал, — рассказывает Михаил из поселка Ключевой. — Нас за каждую веточку наказывают, а тут целые кедры выкапывали, фурами отсюда вывозили, одна за одной. Но, мы, народ простой, не умеем собирать доказательства и не хотим связываться с судами. А вот нас только и делают, что штрафуют. В Чулеше народ березки на дрова свалил, сознался, в итоге штраф – 17 тысяч рублей. Но дрова-то не выписывают. Чем топиться, снегом? Вот такие условия нам создали».

Когда заходишь в таштагольский офис Шорского национального парка на берегу живописной речки Кондома, первое, что видишь, – большая карта с функциональным зонированием. Старая. 25 июля 2017 года министерством природных ресурсов утверждено новое зонирование. Сейчас апрель 2018. На вопрос, почему висит старая карта, сотрудники отвечают: «Новой нет, ждем из министерства». Глава Кызыл-шорского сельского поселения Борис Токмашев спрашивает о разрешении на охоту и выделении дров. Ему отвечают: «На данный момент нет специалиста». Борис жалуется, что такой ответ он слышит годами. В 2016 году у жителей Кызыл-шорского поселения были проблемы с выделением дров, многие так и не успели заготовить их на зиму.

«Мы общались с представителями парка по вопросу позднего отвода дров людям, — говорит Борис Токмашев. — Нам ответили, мол, они договоры подготовили, и это проблема народа, что у них то покос, то орехи. Я говорю: вы считаете местное население за обезьян, которые не понимают, что дрова готовят весной? Она не смогла ответить».

При новом зонировании главная водная артерия парка — река Мрассу осталась полностью в рекреационной зоне, то есть населению рыбачить и плавать по ней запрещено. Как и чем тогда жить в поселках, расположенным на берегу реки – непонятно. Зато парк по закону оставляет за собой право регулируемого туризма. Обычно это сплавы, рыбалка и другой отдых на природе.

Сейчас, по новому положению, большая часть парка стала зоной, где коренное население получило право свободно охотиться, рыбачить, заготавливать дрова и собирать орехи для собственных нужд. Но все это запрещено, например, жителям поселка Усть-Кабырза, который непосредственно граничит с парком, но формально в него не входит. А значит жителям Усть-Кабырзы, тем же шорцам, нельзя выйти «за околицу» и воспользоваться правами коренного населения.

Замглавы по национальным вопросам района Сергей Адыяков , коренной шорец, тоже прописан в Усть-Кабырзе. Минувшей осенью его обвинили в нахождении с ружьем в границах парка. Свою невиновность он доказал в суде: был на дороге общего пользования и без ружья. Тогда парк поспешил с пресс-релизом на следующий день после происшествия, в котором назвал чиновника браконьером. Теперь Адыяков намерен взыскать с парка компенсацию и за моральный ущерб.
Работающие сейчас в парке инспекторы от комментариев отказались. Буквально убежали в лес. Зато бывшие сотрудники делятся опытом охотно. Александр Кирдяпкин вместе с супругой несколько лет проработали в парке.

«Я работал в парке госинспектором еще при прежнем директоре, потом пять лет с Надеждиным. Но не выдержал и ушел с должности инспектора на должность пониже: лодочника-моториста. Но и тут он подвел меня под сокращение. Года четыре назад я судился с ним за то, что мне сделали выговор. Я не повез людей по большой воде – было опасно. Суд тогда я выиграл. Потом был перегруз у меня на одного человека в лодке, снова выговор. Этот суд я проиграл. Затем меня директор поручил мне отвезти пять человек, родственников своих, на водопад Сагу. Я отказался – это же был тоже перевес. И опять выговор и опять суд. На суде я предоставляю те бумаги, когда меня за перевес наказали, но опять проигрываю. Якобы теперь не было перевеса. Я понимал, к чему он вел: три-четыре выговора и увольнение по статье».


О том, что в шорском парке проблемы с персоналом, известно давно. Например, бухгалтеры менялись каждый год. Из-за нехватки кадров прошлым летом парк не смог справиться с пожаром площадью всего в четыре гектара недалеко от поселка Мрассу.

Бывший инспектор Кирдяпкин считает, что нынешнее руководство погубило и туризм, запустило инфраструктуру, которая могла бы приносить прибыль. При этом жалуется, что экономили прежде всего на людях.
Сор из избы
Раньше все домики на кордонах на месяц вперед были забронированы, частники возили туристов, договаривались с парком. Сейчас цены в парке выросли, кордонами никто толком не занимается. Хотя финансирование от минприроды увеличилось. На развитие парка несколько миллионов сверху давали. Куда эти деньги вложены – мы не увидели. Мы на своем бензине ездили на дежурства, продукты нам не выдавали. Я написал в минприроды обо всем этом. Ну оттуда в парк приехали с инспекцией, гульнули и уехали. Директору уже люди говорят в глаза: «убьем тебя».
Александр Кирдяпкин
Глава Кызыл-шорского поселения Борис Токмашев рассказывает как было утверждено новое положение о парке.

«Они утвердили это положение 25 июля. Мы в августе встречались и в сентябре встречались, чтобы внести какие-то дополнительные коррективы. И мы не знали, что положение уже утверждено. Я первый у них на сайте его увидел, и давай всем названивать: мы чего ради вообще встречаемся, какие изменения хотим внести, если положение утверждено? Все в шоке были».

Наибольшее возмущение у многих вызывает один выпавший из положения пункт: что земля в парке в том числе предназначена для создания условий сохранения и развития системы хозяйства и культуры шорского народа. Парк будто бы перестает быть шорским.

Пообщаться с директором шорского национального парка не удалось. Нам было предложено отправить вопросы по электронной почте. Ответа пока не получили.

Зато в городе Мыски Кемеровской области у нас состоялась встреча с легендарным среди жителей Шории и не раз уже упомянутым бывшим директором парка Иваном Беркутовым. Несмотря на то, что он не занимает должность уже почти шесть лет, ему продолжают поступать звонки из таштагольской администрации и от людей, которые спрашивают совета. Сейчас Беркутов руководит мысковским лесхозом, и его больше беспокоят местные угольные разрезы, наползающие на лесные земли. Но о парке говорить готов много.
«Когда открывали парк, собирали сходы, чтобы получить согласие населения, — рассказывает Иван Беркутов. — Если сейчас они не могут решить никакой вопрос – пусть собирают снова сходы и парк закрывают. Он что у нас, единственный? Возьмите Тункинский национальный парк. Там райцентр Тунка в парке. И что-то не слышно про проблемы с населением. Я никогда не вел себя так, словно мы карающий меч революции, что ничего нельзя. И при предыдущем зонировании можно было работать, в законе достаточно разрешительных статей для обеспечения нужд местного населения. Что касается охоты в парке, то раньше лицензии закупали мы, потом по той же стоимости продавали населению. Сезоны охоты открывались на основании федеральных законов об охоте и нашего собственного учета животного фонда. Финансирование при мне было 11 млн. рублей. Из них восемь — зарплаты и налоги, оставалось на все про все три миллиона. Мы каждый год внутри коллектива решали, что на них делаем. Денег не хватало. Как пришел Надеждин, ему финансирование сразу до 17 млн подняли. На эти деньги можно было бы многое сделать. Но, насколько я знаю, и новое не появилось, а старое добивают».