Линор Горалик: «Не надеяться на лучшее для России для меня невозможно»

Линор Горалик — писатель, переводчик, поэт и автор всегда актуальных комиксов про зайца ПЦ. Линор — уроженка Днепропетровска (в настоящее время город переименован в Днепр — прим. ред.), сейчас живет в Израиле. Журналист ТВ2 поговорила с Линор о вере в Бога, любви к России и жизни с биполярным расстройством.

Линор Горалик
Линор Горалик

— Вы живете в Израиле, пишете на русском. В одном из интервью прочитала, что вы после переезда начали утрачивать русский и потом его восстановили. Это вторичное обретение языка что-то прибавило вам как пишущему человеку в ощущении языка?


— Безусловно. В какой-то момент я поняла, что мой русский язык недостаточен для того, чтобы на нем писать. Я уехала из Украины, когда мне было 14 лет. Писать начала, когда мне было хорошо за 20. Тогда и выяснилось, что у меня толком и не было никогда полновесного русского языка. В моем доме говорили на русском и читали на русском. У меня очень интеллигентные родители, были прекрасные, интеллигентные бабушки с дедушками. Но мой русский язык был русским днепропетровской интеллигентной семьи, — то есть очень специфическим изначально. А вдобавок в 90-е годы русский язык в России проделал фантастический скачок, изменился и обновился до неузнаваемости, — и я его не знала. Получилось, что когда я приехала в Москву, в том числе — для того, чтобы учить язык, — то этот самый язык был для меня совершенно новым.


— Хотели быть математиком, был шанс стать программистом — не жалеете о перемене участи?


— Очень жалею иногда и скучаю по этим занятиям. В какой-то параллельной жизни я бы хотела быть математиком или программистом. Этот поезд, безусловно, ушел, но интеллектуальная тоска по этому роду занятий осталась. Я чувствую себя человеком даже не с упущенной возможностью, а с несостоявшейся любовью.


— Как-то математический бэкграунд оставляет отпечаток на вашем творчестве?


— Боюсь, что нет, — кроме, разве что, определенной систематичности в работе, заложенной моими прекрасными преподавателями. В остальном же все это было так давно, что я не вправе считать, будто во мне что-нибудь из  этих знаний осталось. Говорить о том, что это накладывает какой-то отпечаток, — это льстить себе.

— У вас биполярное расстройство, открыто про это говорите. Все-таки в обществе люди с психологическими проблемами все еще стигматизированы. Как с этим бороться?


— У меня нет никакого совета по одной простой причине: я живу в хрустальном пузыре. Меня окружают интеллигентные люди, которые меньше, чем многие другие, подвержены склонности стереотипировать других. Мои ближние принимают меня и не боятся моего заболевания. Я имею возможность обращаться к врачам и получать медицинскую помощь. Я живу  в стране, где спокойно относятся к людям с такого рода особенностями, — и так далее. Соответственно, я даже близко не имею права давать советы людям, которые живут в другой вселенной, в другом социальном слое, — например, в том слое, где люди с психиатрическими заболеваниями дико стигматизируются и не могут обратиться за квалифицированной помощью или  живут в семьях, где стыдятся того, что у человека психическое расстройство. У меня нет  никакого права рассказывать им, как жить, — я могу только глубоко сочувствовать. Все, что я могу сказать: они ни в чем не виноваты. Это просто болезнь, биохимическое расстройство, а не недостаток их поведения. Они не могут «исправиться» или «взять себя в руки». Я не знаю, как убедить в этом тех, кто их осуждает,  но если они смогут сказать это хотя бы сами себе уже будет потрясающе.

— Биполярное расстройство — важный опыт для вас как для писателя? В депрессивной фазе тяжело же писать, наверное?..


— Это, конечно, очень тяжело. Даже при том, что я хорошо медикализирована, я помню, каково мне было до постановки диагноза и до лекарств. Это был другой мир, довольно страшный. Даже сейчас все не гладко: есть высокие фазы гипомании, когда тебе кажется, что ты можешь очень многое, и они страшны тем, что ты изнашиваешь себя. Потом наступают более тяжелые депрессивные фазы, когда ты полностью беспомощен. Ты с трудом думаешь, ты с трудом справляешься с обязанностями, — и лично я не пишу в такие периоды, конечно. У меня депрессивные  фазы бывают очень длинными, и из-за невозможности писать они связаны с сильным чувством вины. Но ты ничего с этим не можешь поделать. Ты можешь выцедить из себя текст, но он будет очень плохой. Но главное не в этом. Главное в том, что ты знаешь, каким человек бывает, когда он в аду, потому что помнишь себя до приема лекарств (а еще проходят десятилетия, пока тебе не подберут схему приема, да и сами лекарства меняются). Словом, узнаешь много неприятного о том, кто ты такой. И это сказывается на тебе потом очень сильно, конечно.


— Вы верующий человек. Как пришли к религии: через литературу или другие обстоятельства?


— С одной стороны, на меня свалилась, как подарок, детская вера. Когда мне было десять лет, я оказалась верующим человеком. В юности, как и у большинства верующих людей, моя вера ослабела: я была слишком занята собственным миром и собственной жизнью, к сожалению. Но мне повезло опять: вера с годами стала занимать все большее место в моей жизни, и сейчас я не могу вообразить себя без нее — и не хотела бы. Но чувство, что оказаться верующим — это благо и чудо, не отпускает меня. Чистая Божья милость.


— Почему, кстати, протестантизм? А не иудаизм?


— Это вопрос без ответа. С одной стороны, в десять лет я поняла, что я христианка. Однажды мы с одним моим прекрасным, глубоко верующим знакомым говорили о том, как пришли к вере, и я сказала, что в десять лет поняла, что А — Бог есть, и Б — Христос имеет к этому прямое отношение. Мой знакомый сказал, что первое чувство у людей возникает часто, а второе узкоспециальное. Почему именно протестантизм — разговор важный, но долгий. А про иудаизм — я совершенный экуменист, меня интересует только одно: какие дела и поступки человек выносит из своей веры; у меня есть друзья — ортодоксальные иудеи, мы много говорили о вере, и то, что они рассказывают, восхищает меня. Но лично мне повезло оказаться человеком с той верой, которая есть. Для меня немыслимо ответить на вопрос: почему не какая-нибудь другая?

Комиксы про Зайца ПЦ, автором которых является Линор Горалик
Комиксы про Зайца ПЦ, автором которых является Линор Горалик
Линор Горалик: «Не надеяться на лучшее для России для меня невозможно»
Линор Горалик: «Не надеяться на лучшее для России для меня невозможно»

— Вы уже упомянули, что вы родом из Днепра. Вы следите за событиями в Украине?


— Я начала сравнительно плотно следить за украинскими событиями со времен Майдана, а еще плотнее — с того момента, как Россия развязала в Украине войну, позорную и отвратительную, приводящую меня в ужас. Я до сих пор не могу поверить, что в наше время может случиться то, что случилось с Крымом. Это находится за пределами моих представлений о том, что такое политические отношения в XXI веке. Я слежу за событиями в Украине как человек, чья жизнь плотнейшим образом — и острейшей любовью — связана с Россией, и который хотел бы, чтобы в истории любимой им страны никогда не было этого ужаса и позора, принесенных нынешней властью. С другой стороны, я слежу за Украиной как человек, который восхищается многим из того, что там происходит, и много говорит об этом с украинскими друзьями и коллегами: благодаря им я понимаю, как все сложно и неоднозначно и сколько болезненных и непростых вопросов сейчас решает страна, но мне представляется, что перед нами разворачивается живая динамика общественных процессов. Как бы это ни было неоднозначно и непросто, есть чувство, что многие люди в Украине верят в возможность повлиять на происходящее с их страной — и готовы много работать ради того, во что они верят. Это, на мой личный взгляд, очень важно и совершенно бесценно, — как важно и бесценно то, что в России есть множество людей, которые совершают, по сути, героические усилия, — а сейчас даже выход в одиночный пикет может оказаться героизмом, — чтобы повлиять на то несправедливое и ужасное, что происходит в их стране, и это вызывает у меня огромное уважение и восхищение. И страх за них, конечно.

— В нынешней России можно что-то изменить к лучшему в смысле демократии, либерализма и прочего?


— Я не сомневаюсь в этом ни на секунду, хотя бы потому, что сомневаться в этом применительно к стране, которую я так люблю, было бы для меня убийственно. Я верю в людей, которые живут в этой стране (а страна состоит из людей, а не из представителей власти), верю в динамику и верю в то, что рано или поздно все плохое заканчивается. У меня нет никаких розовых очков по поводу того, что будет после окончания путинского режима. Мне кажется, что будет очень тяжело и страшно, у меня ни на секунду нет чувства, что немедленно возникнет прекрасное царство всеобщей демократии и небесного порядка. Я боюсь, что за путинским режимом, как бы он ни закончился, последует очень жесткое, если не жестокое, время. Мне страшно за каждого конкретного человека, которому придется это время проходить. Надеюсь, что я ошибаюсь, — я совершенно не политолог, мой взгляд обывательский и мои страхи, дай бог, тоже обывательские. Но не надеяться на лучшее для России для меня невозможно. Тогда, наверное, надо умереть. Нельзя не надеяться на лучшее для того, кого ты любишь. А я очень люблю эту страну.

— Наверное, поэтому вы русский писатель, а не израильский.


— Да. Я подозреваю, что да.

Поддержи ТВ2! Мы пишем о том, что происходит, а не о том, что прикажут писать.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?