Инклюзия – это процесс, выгодный для всех детей

С началом учебного года в новом здании школы «Эврика-развитие» открылись два ресурсных класса для детей с аутизмом. Ресурсный класс — это помещение в школе, где ученики с ограниченными возможностями здоровья могут получать дополнительную помощь в соответствии со своими потребностями. Класс делится на несколько зон – для индивидуальных и групповых занятий, а также для перерывов и отдыха. Кроме учителя, в классе работают тьюторы, которые помогают выполнять занятия на уроке, сопровождают детей в школе, поддерживают при взаимодействии с другими детьми в обычных классах. В команду специалистов ресурсного класса также входят супервизор, логопед, дефектолог.


Кураторы таких классов в «Эврике-развитии» – опытные специалисты в прикладном анализе поведения Наталья Мальтинская (Новосибирск) и Екатерина Жесткова (Москва). На несколько дней они приехали в Томск, чтобы провести тренинги для учителей, лекции для родителей и поработать с индивидуальными программами учащихся. Почему детям с РАС (расстройство аутического спектра) так важно обучаться в школе с инклюзивным образованием через ресурсную зону — об этом мы поговорили с Екатериной Жестковой, первым сертифицированным поведенческим аналитиком России.

Екатерина Жесткова
Екатерина Жесткова
Фото: Ольга Богданова

– Екатерина, в каком статусе вы работаете сейчас в школе «Эврика-развитие»?


– Меня приглашают в качестве консультанта и супервизора. Я владею поведенческими технологиями, больше десяти лет занимаюсь применением поведенческих технологий в разных областях человеческой жизни и, в частности, в инклюзивном образовании. Часто бывает нужен взгляд со стороны, советы, исходя из опыта коллег в других городах, моего собственного опыта, для того чтобы что-то изменить и сделать работу еще лучше.

– И каков, на ваш взгляд со стороны, уровень ресурсных классов и инклюзии в «Эврике-развитии»?


– Я вижу очень много классов в разных городах и хочу сказать, что здесь проделана колоссальная работа для организации учебного процесса и его поддержания. Здесь прекрасные помещения – это далеко не везде так. Здесь помещений достаточно – это тоже далеко не везде так. Очень много классов, где не хватает площадей, классы тесные и неудобные. А здесь есть все необходимое оборудование, инвентарь, современная и дорогая техника, которую могут использовать педагоги. Кроме того, здесь очень хорошая сильная команда.


Сейчас середина октября, когда я пришла и посмотрела, что сделано, с трудом поверила, что такое возможно за полтора месяца. Кажется, что здесь класс существует несколько лет. Это очень хороший старт и очень хорошие условия. Я не знакома с руководством школы, но я полагаю, что они относятся к нам очень сердечно. Это видно из того, что дети приписаны к регулярным классам, они могут туда ходить на уроки и когда случаются какие-то осечки, то никто не делает из этого трагедии, все относятся к нам очень лояльно. А я часто слышу противоположную реакцию – чуть что, сразу «не приводите к нам детей больше». Так что начало очень хорошее. И теперь самое главное для класса – дальше держать этот высокий уровень и поддерживать себя в рабочем состоянии. Именно об этом мы сегодня говорили с командой. Работа сложная, работа эмоционально затратная, и очень важно поддерживать друг друга.

Тренинг в школе «Эврика-развитие»
Тренинг в школе «Эврика-развитие»
Фото: Ольга Богданова

– Поделитесь вашим личным опытом – сколько вы курируете таких классов, городов?


– До того как начать заниматься прикладным анализом поведения, я работала психологом со взрослыми и была очень увлечена психологией массовых явлений. Я работала в центрах, которые готовили телохранителей, и мы с ними изучали, как вести себя, если началась паника и пр. Но все это я изучала с ними по книжкам, потому что опыта поведения в такой ситуации у меня самой не было. И я случайно попала в команду мальчика с аутизмом, тогда создавалась команда, меня позвали коллеги и сказали: «А не хотела бы ты попробовать новую методику? Мы точно не знаем, что за методика, но вроде бы интересная». И я пошла. И «пропала» совершенно со второго занятия, а может быть, и с первого. И с тех пор занимаюсь только этим, это уже больше десяти лет. Я проходила длительное обучение и супервизированную практику, в 2013 году сдала международный экзамен и стала первым сертифицированным специалистом на постсоветском пространстве. Востребованность в знаниях была огромная. Не было книг, не было других специалистов, не было людей, способных учить и проводить тренинги, поэтому я ездила везде. Это не только Россия, это и Казахстан, и Белоруссия, и Прибалтика. Поэтому я видела очень много центров, провела очень много тренингов. Я как-то пыталась подсчитать, но даже не смогла. Ресурсные классы как таковые стали появляться не так давно, и эта модель пришла к нам гораздо позже, чем весь прикладной анализ поведения, но применяется сейчас весьма широко, и я посещаю классы в Москве, сотрудничаю с коллегами из Воронежа, Самары, Новосибирска.

На уроке у Екатерины Жестковой
На уроке у Екатерины Жестковой
Фото: Ольга Богданова

– Чем хороша именно эта модель – ресурсный класс?


– В мире это достаточно распространенная модель, она зарекомендовала себя хорошо и позволяет ребенку как продвигаться в своем собственном темпе, если это где-то необходимо, и выполнять упражнения своего собственного уровня сложности, так и подключаться к регулярному классу, к своим обычным сверстникам. В том, что особенному ребенку по силам – участие в школьных праздниках,  творческих занятиях – музыке, ритмике, рисовании. Какие-то дети могут вместе со своим регулярным классом проходить основные предметы – математику, русский язык, окружающий мир. В старших классах это иностранные языки. И трудно найти другую модель, которая бы давала такие возможности. Вот сейчас здесь в классе находится семь детей. Кто-то уходит на русский язык, кто-то вернулся с математики, кому-то нужна помощь тьютора на уроке по поведению, а кому-то по освоению академических навыков. Кому-то важно проработать академическую программу вперед, а кому-то – его личную индивидуальную программу по развитию речевых навыков. И модель ресурсного класса позволяет это делать. То есть она позволяет учесть интересы каждого ребенка. А кроме того, здесь сверстники. Наши детишки числятся в разных регулярных классах, но они все встречаются на переменах, и другие ребятишки прибегают сюда, в ресурсную зону, и просят поиграть в мяч, в догонялки. И скажите, какой лучший шанс у ребенка дружить со сверстниками, кроме как учиться в такой вот ресурсной зоне?


И это еще почему очень важно – потому что родители получают передышку. Ребенок присмотрен, и не просто присмотрен, а находится в образовательном учреждении, где есть все условия для его пребывания и обучения, он занимается и может общаться со сверстниками. Это очень сильно снимает уровень тревоги у родителей. Потому что в противном случае где бы был ребенок? Если бы он пошел в обычную школу, в которой нет такой ресурсной зоны и нет подготовленного персонала, то школа что делает? – старается проводить его на домашнее обучение, потому что не знает, что с ним делать, не умеет его учить. И ребенок опять бы оказался дома, а мама не могла бы пойти на работу, отдохнуть, сходить заняться спортом и пр. Потому это очень человечная модель как для детей, так и для их семей. Конечно, при условии, если это грамотно организовать, как здесь, например.

Инклюзия – это процесс, выгодный для всех детей
Фото: Ольга Богданова

– Есть ли трудности внедрения такой модели для детей с ограниченными возможностями здоровья в школах России?


– Трудностей много. Во-первых, это, конечно, финансы. Если вы посмотрите количество детей на количество взрослых в ресурсном классе, то здесь их как минимум равное количество, а чаще даже и больше. Потому что у каждого ребенка есть тьютор, еще есть куратор и учитель ресурсного класса. Это соотношение делает эту модель достаточно дорогостоящей. Плюс еще здесь очень много дополнительного оборудования и тратится очень много расходных материалов. Потому что мы адаптируем учебные пособия, придумываем и изготавливаем их для каждого конкретного ребенка – а это и бумага, и печать пособий, и пленка, и многое другое. Это не дешево. И второе препятствие – непонимание с той стороны баррикад, так скажем. Иногда получается, что родители, которые хотят открыть ресурсный класс, встречают нежелание со стороны окружающих прислушаться к их нуждам. Директор школы может не захотеть открывать ресурсный класс и сказать, что это не для моей школы. Родители одноклассников могут испугаться, думая, что в классе появится нарушитель дисциплины. То есть каждый может споткнуться о то, что его не поняли, не приняли и не хотят поддерживать. Вот это, наверное, две самые главные сложности, почему в каждой школе нет ресурсного класса.

– А вообще, зачем нам всем нужна эта инклюзия?


– Инклюзия – это процесс, выгодный для всех детей, которые находятся в школе. Не только для воспитанников ресурсной зоны. Понятно, что они приобретают общение со сверстниками, с учителями, индивидуальный образовательный маршрут и были бы лишены всего этого, не будь этой модели. Родители нормотипичных одноклассников, если с ними не работать, не разъяснять, часто переживают и беспокоятся, что снизится качество обучения, что их дети контрольные не напишут. Но на самом деле жизнь больше, чем совокупность контрольных. Дети в какой-то момент делаются добрее. Они понимают, что существуют другие варианты жизни, что существуют дети со слуховым аппаратом или в очках с толстыми линзами, в инвалидной коляске или те, у кого не получается хорошо себя вести, детишки, которые не могут разговаривать, но с ними тоже можно играть и общаться, обмениваясь карточками. И это такой жизненный опыт, который приводит людей к мысли, что здоровье – это выигрышный лотерейный билет и что бывают другие варианты. И научить этому в детском возрасте, просто дав возможность общаться с детьми, которые в чем-то другие и ведут себя иначе – это очень ценный опыт.


В будущем нашим внукам не придется, когда они поведут в школу наших правнуков, сталкиваться с тем, что их не берут, не принимают, не понимают. На самом деле мы все в одной лодке. Нет никаких гарантий, никакого страхового полиса, что завтра в нашей семье, среди наших ближайших родственников не появится человек с особенностями здоровья или ребенок с особенностями развития. Поэтому это выгодно для всех.


Сейчас вообще тенденция к очеловечиванию идет. Знаете, я наблюдала в одной из школ очень интересную картину, которая стоит у меня перед глазами до сих пор. Школьный коридор, бежит маленький мальчик, бежит, ножки закидывает, как жеребенок, и навстречу ему плывут такие три педагогические тетки – на каблуках, важные. Они останавливают этого мальчишку, одна из них говорит, мол, меня зовут Маргарита Васильевна, а тебя как? Он смотрит так снизу вверх и отвечает: «А меня зовут Роман Владимирович». Ну, думаю, сейчас она этому Роману Владимировичу задаст. Но неожиданно она ему говорит: «Ну что же вы, дорогой голубчик Роман Владимирович, по коридорам-то бегаете? Знаете ведь, что нельзя». Я чуть не прослезилась тогда, потому что раньше такая коммуникация завуча с первоклассником была маловероятна и исключительна. Я к чему этот пример привожу – я сейчас часто наблюдаю в школах, что отношение к детям более положительное, чем, скажем, во времена нашего детства. И все это ведет к тому, что эти дети вырастают, становятся учителями и более человечно относятся к своим ученикам. Это эстафета такая – если к вам относились хорошо, вы относитесь хорошо к другим детям.

Екатерина Жесткова
Екатерина Жесткова
Фото: Ольга Богданова

– Специалисты отмечают сейчас другую крайность – что мы переходим к культу детей, когда весь мир крутится вокруг интересов ребенка. Как здесь найти эту тонкую грань, чтобы не впадать в крайности?


– Я не думаю, что это общая тенденция. Возможно, это наблюдается у части семей, но в ограниченный промежуток времени. Ведь уважительное отношение и вседозволенность - это не одно и то же. Уважать личность ребенка, прислушиваться к его интересам абсолютно не означает, что все можно. Уважение возможно только взаимное: я уважаю интересы ребенка, он уважает мои разумные требования. И это однозначно не то, что нужно культивировать - детская вседозволенность, вращение всей семьи вокруг желаний ребенка. Иногда так бывает, что в семье начинается культ ребенка, особенно больного ребенка, его желания дома исполняются беспрекословно. Но это очень плохая идея, потому что есть другие места, где желания не исполняются, а, напротив, появляются требования. И ребенку становится там некомфортно, у него начинается плохое поведение, он кричит, дерется. Какой выход? Выход, который на тот момент видят родители, один - вернуть его в ту среду, которая выполняет его желания. Таким образом получается искусственное ограничение окружающей среды. Получается, в бассейн мы пойти не можем, в зоопарк не можем, в кафе тоже не можем, так как есть ограничения, к которым ребенок не привык, остается сидеть дома. Но это не очень хорошая жизнь, ведь чем шире окружающая среда, тем выше качество жизни. И получается такая несвобода - окружающая среда не выполняет моих желаний, я не могу туда пойти, я ограничен в условиях своего существования, и может так случиться, что эти условия ограничатся до размеров квартиры. Это грустно очень.


Мы как-то общались с коллегами из Израиля, они мне сказали буквально следующее: «У вас в России все очень большое значение придают естественно-научному образованию. И все спрашивают, сможет ли ребенок химией заниматься или не сможет, сможет он поступить в университет или нет. У нас к этому отношение проще. Сможет в Макдональдсе работать и платить за квартиру - отлично». Поэтому безнадежность в любой форме возникает от преувеличенных ожиданий. И есть очень большая ошибка у родителей - они ожидают, что их ребенок пойдет в первый класс и у них 1 сентября начнется другая жизнь. И, конечно, они ощущают безнадежность, потому что другая жизнь не наступает. Завышенные ожидания ведут к тому, что мы чувствуем безнадежность. А правильно поставленные цели от этого избавляют.


– Как психолог, какие перспективы развития в России прикладного анализа поведения в работе с детьми с РАС вы видите?


– Прикладной анализ поведения имеет статус самостоятельной научной дисциплины с 1968 года. У нас сейчас до сих пор бихевиоризм в педагогических университетах не преподается и есть лишь небольшая глава в учебнике по истории психологии, посвященная трудам ученых бихевиорального направления психологии. И когда на международных конференциях мы об этом говорим, то понимаем, что должны измениться университетские программы. Для того чтобы обучали и выпускали специалистов, владеющих методиками прикладного анализа поведения и знающих, что такое бихевиоризм. Я не открою Америки, если скажу, что у нас в России существует ряд уважаемых специалистов, которые не признают эти подходы, новые для нас, а для всего мира давно нет. И в этом тоже сложность.


Но не бывает медали с одной стороной. Пятьдесят лет назад, когда все только начинали, не было литературы, не было исследований, не было сертифицирующих органов, не было профессиональной этики в конце концов. А сейчас это все уже есть, все активно переводится на русский язык. И уже есть достойные учебники на русском языке, серьезные научные тексты, и с каждым годом их становится все больше и больше. У нас есть коллеги, готовые к нам приезжать и делиться знаниями, есть разработанные профессиональные стандарты, кодекс этики, у нас полно литературы и исследований, что, конечно, делает нашу перспективу более радужной. На Западе ушло 50 лет на то, чтобы поведенческий специалист появился в каждом детском саду и в каждой школе. Они сейчас нам говорят: «Так странно, что у вас не принимают в команду поведенческого специалиста, ведь у нас чуть что, сразу интересуются, а что скажет поведенщик». Я думаю, что в России мы к этому придем гораздо быстрее, потому что у нас есть вот эта поддержка, научная и методическая база.


Здесь очень много зависит и от родительского сообщества. Дети имеют успешные программы, успешно продвигаются, начинают разговаривать и прочее, но родители не спешат разделить этот положительный опыт с другими в силу каких-то причин. И когда мне говорят, например, что ребенок заговорил на карточках PECS, я всегда прошу рассказать об этом как можно большему количеству людей. Потому что во всем мире развитие прикладного анализа поведения идет от родителей. Это не идет от министра образования или министра здравоохранения, не по их инициативе это включается в страховки (а в ряде стран это покрывается медицинской страховкой), а по инициативе родителей.

Поделитесь
Поделитесь
Вы подтверждаете удаление поста?
Этот пост используется в шапке на главной странице.
Его удаление повлечет за собой удаление шапок соответствущих страниц.
Вы подтверждаете удаление поста?